Трагедия Бабьего Яра попала в повестку Нюрнбергского трибунала, как и многих других послевоенных судебных процессов против немецких военных преступников. Но предметом обобщающих исторических исследований она стала на десятилетия позже, т. е. с огромным опозданием.
Фактическими первооткрывателями самой темы и первопроходцами ее осмысления и рефлексии стали, увы, не историки, не представители науки, а посланцы искусства — поэты, писатели, художники, скульпторы, композиторы, музыканты, театральные и кинорежиссеры. Это относится и к такому великому проекту, как «Черная книга», порожденному и выполненному (только вовремя не изданному!) тоже ведь не историками, а поэтами и писателями — Эренбургом, Гроссманом, Озеровым и другими!
Кроме того, трагедии посвящено — а точнее, ею побуждено или вдохновлено — немало выдающихся произведений самых разных жанров. Алексей Макаров обратил внимание на то, что очень многие из них ровно так, тождественно, и называются — «Бабий Яр»! Иными словами, «авторы не нашли слов, которые бы назвали эту трагедию как-то иначе или отразили бы в целом их чувства по отношению к этому, само географическое название стало символом, стало говорящим само за себя»[577]. Это справедливо, причем для всех жанров.
Вместе с тем и само искусство с самого начала было одной из главных арен борьбы государства с обществом и общества с государством за увековечение исторической памяти.
И все же, если говорить о художественной рефлексии, то первопроходцами тут явно были поэты! Первые стихотворные отклики появились еще в 1941 году, когда неимоверные ужас и отчаяние от произошедшего, когда скорбь по убитым ощущались еще из перспективы пребывания с ними в одном и том же — общем и неостывшем еще — времени.
В нем же пребывал и по крайней мере один художник — рисовальщик-этнограф Юрий Юрьевич Павлович (1870-1947), переживший всю оккупацию в Киеве. Он был единственным, кто зарисовал, можно сказать, с натуры еврейскую процессию к оврагу 29 сентября 1941 года. Он и после часто наведывался в Бабий Яр, где рисовал, рисовал и рисовал все, что фиксировал его глаз[578].
Два самых ранних стихотворения о Бабьем Яре были написаны еще в 1941 году, и оба принадлежат двум поэтессам, пережившим немецкую оккупацию в Киеве[579]. Обе — нееврейского происхождения (немка и русская), обе остались в городе под оккупацией и обе очень хорошо знали одного поэта — Залика Матвеева, он же будущий Иван Венедиктович Елагин (1918-1987). Настолько хорошо знали, что одна, Людмила Витальевна Титова (1921— 1993), еще летом 1937 года была его невестой[580], а другая, Ольга Николаевна Штейнберг, более известная под псевдонимом Анстей (1912-1985), — в следующем году стала его венчанной женой.
Во время немецкой оккупации Киева Иван и Ольга остались в городе и жили у нее — в одной комнате с ее родней. Каким бы ни было это решение — вынужденным или спонтанным, но для сына безвинно расстрелянного отца и арестованной мачехи оно, скорее всего, было все же сознательным: «Судьба России решена. Гной вытек, но и сосуд разбит», — говорил он Люсе Титовой, своей экс-невесте, с которой дружески встречался и во время оккупации[581].
Но оккупанты были Матвееву еще более отвратительны и ненавистны, чем коммунисты, — низость падения немецкого гуманизма он, как и Гальперин[582], явно недооценил. Хрупкой, но защитой лично ему послужили переезд в комнату Ольги, а также его и ее фамилии («Матвеев» и «Штейнберг»), как и их «пятые пункты» в советских паспортах: «русский» и «немка». Залик возобновил учебу в медицинском (что защищало от угона в Германию) и работал на «скорой помощи». Ольга же служила у немцев, в аграрном отделе комендатуры, переводчиком и как фольксдойче имела ряд существенных привилегий.
Что касается Людмилы, то она тоже спасалась от угона и тоже по студенческой линии — училась в консерватории. Но вела дневник (большая часть его пропала) и писала язвительные стихи, например, такие: «“Deutsche, Deutsche über alles”, Вы б отсюда убирались!..»
Когда, наступая, к Киеву приближалась Красная армия, проверять на себе еще и советский гуманизм Ивану-да-Ольге не захотелось: одних только Ивановых репрессированных родителей или Ольгиных привилегий для фольксдойче было бы достаточно для мести и репрессий.
В декабре 1941 года Ольга Анстей написала стихотворение «Кирилловские яры», для которого даже придумала особую 10-строчную строфу[583]. Стих весь пропитан инфернально-топографической символикой Бабьего Яра:
577
578
См. о нем:
579
«Антологию-2022» открывало стихотворение Я. Гальперина «Смех», написанное — по-украински — еще за полгода до расстрела в Бабьем Яру, но полное смутных предчувствий трагедии (
580
О ней и об ее отношениях с Заликом мы не знаем почти ничего сверх того, что она рассказала сама. Сборники ее стихов и воспоминаний увидели свет уже после ее смерти:
581
583
Впервые опубликовано в первой книге О. Анстей «Дверь в стене» (Мюнхен, 1947. С. 32-34).