Меж нами вот этак — ров.
Из этого рва поднимается горе.
Горе без берегов.
Нет! Об этом нельзя словами...
Тут надо рычать! Рыдать!
Семь тысяч расстрелянных в мерзлой яме,
Заржавленной, как руда.
...
Рядом истерзанная еврейка.
При ней ребенок совсем как во сне.
С какой заботой детская шейка
Повязана маминым серым кашне...
Матери сердцу не изменили:
Идя на расстрел, под пулю идя,
За час, за полчаса до могилы
Мать от простуды спасала дитя.
Но даже и смерть для них не разлука:
Не властны теперь над ними враги —
И рыжая струйка
из детского уха
Стекает
в горсть
материнской
руки.
. . .
Ров... Поэмой ли скажешь о нем?
Семь тысяч трупов.
Семиты... Славяне...
Да! Об этом нельзя словами.
Огнем! Только огнем!
23 января 1942 года сначала в армейской многотиражке, а 27 февраля и в «Красной звезде» появилось стихотворение Сельвинского «Я это видел!», тотчас же перепечатанное в первом номере журнала «Октябрь» за 1942 год. Многими киевлянами в эвакуации это стихотворение воспринималось и как «свое» — как стихотворение о Бабьем Яре: его переписывали, заучивали...[587]
Илья Эренбург отозвался на Холокост и стихами, и прозой. Его «Бабий Яр» стал первым стихотворением, написанным после освобождения Киева, в 1944 году, и почти сразу опубликованным в СССР — в январском номере «Нового мира» за 1945 год (увы, без названия)[588]:
К чему слова и что перо,
Когда на сердце этот камень,
Когда, как каторжник ядро,
Я волочу чужую память?
Я жил когда-то в городах,
И были мне живые милы,
Теперь на тусклых пустырях
Я должен разрывать могилы,
Теперь мне каждый яр знаком,
И каждый яр теперь мне дом.
Я этой женщины любимой
Когда-то руки целовал,
Хотя, когда я был с живыми,
Я этой женщины не знал.
Мое дитя! Мои румяна!
Моя несметная родня!
Я слышу, как из каждой ямы
Вы окликаете меня.
Мы поднатужимся и встанем,
Костями застучим — туда,
Где дышат хлебом и духами
Еще живые города.
Задуйте свет.
Спустите флаги.
Мы к вам пришли.
Не мы — овраги.
Эренбург открыл собой длинный ряд тех поэтов, кто попытался идентифицировать себя с жертвами, переложиться в них, поставить себя на их место, смешаться с их толпой, прочувствовать то, что они испытали, подслушать то, что они говорят, — и пересказать, передать читателю.
В том же ряду и еще один уроженец Киева — Лев Адольфович Озеров (Гольдберг; 1914-1996). Его стихи — одни из лучших в антологии. Недаром их еще мальчишкой выделил и навсегда запомнил Евтушенко, назвавший свою личную антологию стихов о Холокосте не своей, а озеровской строчкой.
К теме Бабьего Яра Озеров обращался и в 1940-е, и в 1950-е, и в 1960-е годы. Самое значительное произведение — цикл, или, точнее, поэма «Бабий Яр» (1944). Как и стих Эренбурга, она была опубликована — в 1946 году, в журнале «Октябрь», №3-4.
В освобожденном от немцев Киеве Озеров впервые побывал в сентябре 1944 года[589]. Именно он был автором очерка о Киеве для «Черной книги»
Эренбурга и Гроссмана[590]. И очерк, и стихи имели общие корни — впечатления от посещения Бабьего Яра, расспросы и рассказы уцелевших киевлян об их погибших[591] и об их собственной эпопее.
Поэма «Бабий Яр» — и под этим именем! — вошла отдельным разделом в первый послевоенный поэтический сборник Л. Озерова «Ливень», выпущенный издательством «Молодая гвардия» в 1947 году. Сохранилась авторизованная машинопись сборника, к тому же завизированная еще и Павлом Антокольским как издательским редактором. Текст в ней отличается от опубликованного, но в чем же суть правки?
Так, вместо «немцев» (слишком нейтрально?) повсюду появились «фашисты», а строчки —
Если есть бог, и он видел и слышал это, —
Зачем не хотел он со всеми погибнуть в Яру?
заменены на:
И юркий эсэсовец лейкой снимает все это.
И залпы.
И тяжкие хрипы лежащих в Яру.
В результате «Бабий яр» Льва Озерова приобрел трехчастное строение. Свободный, рваный ритм этого триптиха, его постоянная готовность к перебивам стопности премного способствовали тому сильному впечатлению, которое он производит.
Первая часть — это какой-то абстрактный, небесный Бабий Яр, где и поэт поэтому не просто белковое тело во плоти и с именем, а безымянный и тысячелетний иудей, некая отвлеченная сущность, еще ДО расстрела, но уже призванная кем-то — туда и тогда:
587
588
В сущности, это часть большого цикла о Холокосте, наиболее полно представленного в книге Эренбурга «Дерево. Стихи 1935-1945», выпущенной 10-тысячным тиражом московским издательством «Советский писатель» в 1946 году. В цикл входят стихотворения «К чему слова...», «В гетто», «За то, что зной полуденный Эсфири...», «Додумать не дай...», «Есть время камни собирать...», «Запомни этот ров...» и «Светлое поле. Вечер был светел...».
589
См. в настоящем издании, с. 222-223, запись в дневнике Л. А. Озерова от 25 сентября 1944 года.
590
В фонде ЕАК сохранились две рабочие машинописи этого очерка (одна — с редакторской правкой Гроссмана), фиксирующие разные стадии его готовности к печати (ГА РФ. Ф. Р-8114. Оп. 1. Д. 135. Л. 12—24, 36-53). Над заглавием одной из редакций очерка — редакторская ремарка: «Краткий очерк Л. Озерова является предварительной сводкой незначительного числа показаний свидетелей массовой казни 70 тысяч киевских евреев 29 сентября 1941 г.».