Мир: земля и небо, замерли, радуясь своей красоте. Солнце прожгло сумрак оврага и склоны его казались отлитыми из веселой, молодой меди. Этот сумрак и свет, тишина и крик птиц, тепло солнца и прохлада воздуха создавали ощущение волшебства — вот, казалось, из оврага тихой поступью выйдут добрые тихие старики с посохами...
...Когда он спускался по Прорезной к Крещатику, ему показалось, что он попал в ад.
Войска покидали столицу Украины... Медленно двигались, во всю ширину Крещатика, пехота, обозы, кавалерия, пушки... Казалось, армия поражена немотой — люди шли, опустив головы, не оглядываясь по сторонам.
...И вся бесконечная пестрота и разнообразие оружия, знаков различия, военной формы, все различие лиц и возраста идущих было стерто одним общим выражением тяжкой и угрюмой тоски; оно было в глазах, в шаркающей поступи солдат, в склоненных головах командиров, в печальных знаменах, одетых зелеными чехлами, в медленном и унылом шаге лошадей, в приглушенном рокотании моторов, в тарахтении колес, подобном похоронной дроби барабанов...
...Ужасна была огромность уходившей армии, ужасна потому, что она рождала страх перед той силой, которая в этот час была огромней и сильней, торжествовала по всей Европе, стремилась без удержу на восток.
Ужасно было молчание идущих. Но еще ужасней были пронзительные вопли женщин, безмолвный ужас в глазах стариков, отчаяние смерти в лицах сотен и тысяч людей, выбежавших из домов на улицу....
А войска все шли, скованные молчанием, некоторые солдаты плакали и, казалось, еще мгновение и скорбный стон пройдет над уходящими из Киева войсками.
В эти минуты все ощущали с телесной очевидностью, что каждый шаг на восток уходящих советских войск роковым образом связан с движением еще невидимых немецких колонн. Они надвигались все ближе, методично, шаг за шагом, и каждый шаг уходящих к Днепру красноармейцев приближал к Киеву дивизии Гитлера[600].
Впервые же Бабий Яр — не названный, но явно подразумеваемый, как образ беды и смерти, — вошел в ткань не только написанной, но и опубликованной прозы вскоре после конца войны. Это роман-хроника «Хрещатий Яр. Киев 1941-1943» украинской писательницы-эмигрантки Докии Гуменны (Евдокии Кузминичны Гуменной, 1904-1996), увидевшая свет предположительно в Зальцбурге в 1945 году. Печататься Гуменна начала еще в 1924 году, при советской власти, а во время оккупации она входила в Союз украинских писателей и работала в Музее-архиве переходного периода. Новелла построена на ее опыте жизни под оккупацией и полна сочувствия к жертвам и немецкой, и советской диктатур[601].
В 1951 году писались и в начале 1952 года были опубликованы первые два прозаических произведения, в которых Бабий Яр был как бы впервые окликнут — назван по имени. Одно — в США, другое — в СССР.
Эмигрантом (на этот раз русским) было написано второе печатное произведение — с Бабьим Яром уже не в подтексте, а в тексте. Я имею в виду очерк Н. Павловой «Киев, войной опаленный», опубликованный в первом и втором за 1952 год выпусках ежеквартального «Нового журнала»[602]:
Едва успели рассеяться клубы дыма над городом, как многие жители были встревожены приказом, щедро расклеенным на всех перекрестках. В нем всем евреям предлагалось немедленно явиться на сборный пункт за городом, у православного и еврейского кладбищ, захватив с собой самые ценные вещи.
Два дня тянулись толпы людей с чемоданами и узелками, два дня по Львовской ехали подводы с совсем еще библейскими стариками и старухами, которых обычно и на улицах не было видно. Прибегала прощаться толстенькая, миловидная Доня с добрыми вытаращенными глазами и картинно хорошеньким кудрявым сыном. С плачем и причитаньями собиралась в путь худенькая некрасивая Геня, измученная частыми родами. Приветливо кивала головой, прощаясь с пациентами, Елизавета Абрамовна, добросовестнейший врач, скромный и отзывчивый человек, в течение многих лет лечившая всю Лукьяновку и знавшая здесь всех от мала до велика. Одинокая, потерявшая отца где-то в подвалах Чека, она теперь покорно и спокойно шла навстречу незнакомой судьбе.
Проехали последние подводы со стариками и скарбом, прошли последние понуро бредшие люди... Обыватели смотрели на них из окон, собирались у ворот и обсуждали события. Говорили, что евреев куда-то вывозят, собирая в гетто, где они будут обособленно жить и работать.
601
Книга была переиздана в Киеве:
602