На следующий день в наш тихий сад отчетливо доносилась несмолкаемая дробь пулеметов. Никто на нее не обращал внимания — неподалеку
за рощей и при Советах был маленький полигон, где проводилось красноармейское ученье. Очевидно, и немцы занимались тем же. Однако вечером из соседнего домика прибежала трясущаяся соседка и взволнованно проговорила:
— Евреев расстреливают... Знакомые ходили копать картошку, сами видели. Забирают у них все вещи, оставляют в одном белье и строчат, строчат без конца из пулеметов, а тела сбрасывают в Бабий Яр...
Перед глазами встал Бабий Яр, такой, каким я видела его прошлым летом. Молодые березы, орешник, крупные ромашки и колокольчики на дне оврага... Все вокруг дышало таким покоем и миром, что нелепой, неправдоподобной показалась картина, нарисованная взволнованной женщиной. Да и разве могут люди с Запада, потомки Баха и Вагнера, Канта и Гегеля, Гумбольдта и братьев Гримм, так нечеловечески расправиться с безоружными людьми, стариками, детьми? Конечно, это очередная паническая выдумка склонных ко всяким преувеличениям обывателей. Ведь как-никак свыше шестидесяти тысяч человек собралось у Бабьего Яра...
И в следующие дни стрекотали пулеметы. На улице какие-то темные личности показывали меха и драгоценности, отданные им евреями в последнюю минуту, когда у них уже не оставалось сомнения в ожидавшей их судьбе. А я все еще не хотела верить в возможность этого массового убийства. Особенно упорно ссылалась я на фразу о явке с самыми ценными вещами. Ведь тогда все происшедшее было бы не только неслыханным зверством, но и грабежом, цинически подготовленным ограблением мертвых...
Как-то, когда уже по-осеннему грустно пахло землей и сухими листьями, мы с Алешей пошли навестить дорогую могилу моей любимой подруги, похороненной на Лукьяновском кладбище. Дорога за городом тянулась вдоль стены еврейского кладбища, осененного тополями. Это была та самая трагическая дорога в Бабий Яр. Под ногами, в пыли, почти сплошным ковром валялись коричневато-серые маленькие книжечки советских паспортов, обрывки облигаций, документы. Так и оставались они там, эти последние свидетели страшного убийства, пока их не скрыл белый снежный покров.
Почти одновременно — в первых номерах «Знамени» за 1952 год вышел роман Эренбурга «Девятый вал».
Осип Наумович, боевой офицер и еврей, уроженец Киева, с Подола, после войны оказался в родном городе, где у него уже никого не осталось, и пошел в Бабий Яр — на место гибели своей матери, жены и дочери:
В хмурый дождливый день он пошел к Бабьему Яру: хотел еще раз побывать на месте, где погибли мать, Аля. Он шел по нескончаемой Лукьяновке и думал, как по этой улице шли старая Хана и маленькая Аля, которая не понимала, куда идет.
Долго еще стоял он среди белого песка Бабьего Яра, вспоминал мать, дочку, думал о судьбе Раи. Эти мысли уводили его далеко назад, приподымали...[603]
Щепоткой радости, брошенной поверх разоренной немцами его жизни, виделось Осипу то, как поднимался и хорошел родной город. Он отправился в гости к боевому товарищу, легко нашел дом, а номер квартиры забыл:
В подворотне стоял человек низкого роста с длинными жидкими усами. Осип спросил:
— Не скажете ли, в какой квартире живет Воробьев, Александр Андреевич?..
Усач сплюнул и нехотя ответил:
— Во втором подъезде, направо... Папироски у вас не найдется?..
Осип полез в карман, вытащил коробку. Пустая...
— К сожалению, нет ни одной.
— У вас для других никогда ничего нет... Чего вы в Палестину не едете? У вас теперь свое государство...
Осип не сразу понял, переспросил: «Что?..» Ах, мерзавец!.. Но усач успел исчезнуть[604].
Зима 1952 года — не самое, в общем-то, лучшее время для советских евреев. Члены ЕАК досиживали последние месяцы в своих камерах. Тем не менее Эренбург в «Девятом вале» поддел спицей не только Бабий Яр, но и антисемитизм!
Весной 1945 года — еще до окончания войны — в Москве, в Государственном издательстве политической литературы 30-тысячным тиражом была выпущена книга К. Дубины «Злодеяния немцев в Киеве»[605]. Глава «Зверское истребление жителей города» начинается с обобщения:
Уже первые часы своего пребывания в Киеве немцы отметили диким разбоем. Бесноватый «фюрер», идеолог топора и плахи, звериного национализма и расовой ненависти, приказал своим диким ордам уничтожать русских, украинцев, белорусов, евреев[606].
Евреи, как видим, упомянуты, а заодно показано и их место — четвертое, оно же последнее, — в иерархии жертв. Эдакое внутреннее развитие антисемитского инструмента в пользу его якобы «объективизации» (кстати, прижилось!).
604
Там же. С. 58-59. Воробьевы рассказали потом, что этот Копаненко, мерзавец, во время оккупации открыл свою комиссионку: «Такой с кем угодно пойдет, лишь бы ему было выгодно».