И не забуду сорок первый я,
И русскую крестьянку тетю Катю,
стоявшую сурово у плетня
в изодранном эсэсовцами платье.
Ей офицер кричал,
как баба, тонко,
от немоты ее ожесточась:
«Ты прятала еврейскую девчонку
Ну, — говори же!
Где она сейчас?!»
3
И целый день потом в покое чинном,
Внушая страх бессильному врагу,
Она лежала,
мертвая,
на чистом,
как совесть ее русская,
снегу.
А девочку,
на рукаве пальтишка
носившую еврейскую звезду,
в деревне этой,
сумрачно притихшей,
передавали
из избы
в избу.
...Мне кажется —
я
— это Анна Франк,
прозрачная,
как веточка в апреле.
И я люблю.
И мне не надо фраз.
Мне надо,
чтоб друг в друга мы смотрели.
Как мало можно видеть,
обонять!
Нельзя нам листьев
и нельзя нам неба.
Но можно очень много —
это нежно
друг друга в темной комнате обнять.
Сюда идут?
Не бойся
— это гулы
самой весны —
она сюда идет.
Иди ко мне.
Дай мне скорее губы.
Ломают дверь?
Нет — это ледоход...
4
Над Бабьим Яром шелест диких трав.
Деревья смотрят грозно,
по-судейски.
Все молча здесь кричит,
и, шапку сняв,
я чувствую,
как медленно седею.
И сам я,
как сплошной беззвучный крик,
над тысячами тысяч погребенных.
Я —
каждый здесь расстрелянный старик.
Я —
каждый здесь расстрелянный ребенок
Я тут стою,
как будто у криницы,
дающей веру в наше братство мне.
Здесь русские лежат
и украинцы,
С евреями лежат в одной земле.
И чудится мне в шелесте и гуле —
Из-под земли туда, где синева,
Фашистские расталкивая пули
Из их сердец вздымается трава.
Я думаю о подвиге России,
Фашизму преградившей путь собой,
До самой наикрохотной росинки
Мне близкой
всею сутью
и судьбой.
Под пули шли в шинелях ее дети
спасти земной многострадальный шар,
чтоб жили все, как братья, чтоб на свете
не повторился больше Бабий Яр!
Ничто во мне
про это не забудет!
«Интернационал»
пусть прогремит,
когда навеки похоронен будет
последний на земле антисемит.
Еврейской крови нет в крови моей.
Но ненавистен злобой заскорузлой
я всем антисемитам,
как еврей,
и потому —
я настоящий русский!
Итак, с мученичества евреев и непримлемости антисемитизма в «Бабьем Яре — 1961» акцент в «Бабьем Яре — 1962» действительно перенесся на страдания всех советских народов и на героизм русских, ради спасения еврейки не щадящих живота своего.
24 и 26 декабря 1962 года — по следам встреч с Хрущевым — заседала Идеологическая комиссия при ЦК КПСС, пригласившая к себе на Старую площадь для продолжения разговора около 140 человек. Евтушенко, разумеется, был в их числе. На этот раз он высказался именно о «Бабьем Яре»: о переделке текста сказал, что предпринял ее после того, как «заново продумал» «глубоко дружеские» слова Хрущева, сказанные им 17 декабря, чем заслужил похвалу Ильичева в его отчете Хрущеву от 29 декабря: «В отличие от речи на встрече 17 декабря, на этот раз было гораздо правильнее и осмысленнее выступление Е. Евтушенко»[674].
После эдакой полюбовности начальство сочло, что и этот «миникарибский кризис» с Евтушенко преодолен, и отпустило его на месяц — с 7 января по 5 февраля 1963 года — в ФРГ, по приглашению Герда Буцериуса, главного редактора гамбургского таблоида «Ди Цайт». 7 февраля третий секретарь Посольства СССР в Бонне В. Иванов написал весьма доброжелательный отчет о пребывании Евтушенко, в котором, в частности, отмечал, что «Бабий Яр» неизменно входил в поэтическое ядро выступлений поэта в разных городах:
В своих сообщениях отдельные комментаторы подчеркивали, что Евтушенко является ведущим молодым поэтом-лириком, пользующимся большой популярностью в Советском Союзе, в особенности среди молодежи. Они отмечали, что и в ФРГ к поэту проявляется большой интерес, что своими выступлениями он завоевал симпатии многих слушателей и многим открыл глаза на действительное назначение поэзии...
674
Из стенограммы заседания Идеологической комиссии при ЦК КПСС 24 и 26 декабря 1962 г. // Известия ЦК КПСС. 1990. № 11. С. 198, 199, 201.