Отданная в журнал «Юность», рукопись встретила множество препятствий перед публикацией, ее рассматривал — и одобрил! — аж Идеологический отдел ЦК КПСС. В конце концов она вышла в сильно (на четверть!) сокращенном и изуродованном цензурой виде — в трех номерах «Юности» (с августа по октябрь 1966 года), а через год — книгой — в издательстве «Молодая гвардия».
После чего новой идеей-фикс Анатолия Кузнецова стало: увидеть свой «Бабий Яр» — книгой, но без цензурной порчи! Ради этого в конце июля 1969 года он бежал на Запад с фотопленками своей авторской версии, зашитой в зимнюю куртку. А для того чтобы стала возможной сама командировка в Лондон, во время которой он совершил побег, Кузнецов согласился даже на сексотство в КГБ. Юрий Андропов — тогда председатель КГБ — счел себя лично задетым кузнецовскими вероломством и неблагодарностью. Для того чтобы заполучить писателя обратно, он даже хотел шантажировать британскую разведку![737]
Писатель-патриот Сергей Семанов записал тогда в своем дневнике 9 августа, радуясь дискредитации не столько самого Кузнецова, сколько Бабьего Яра:
Полагаю, хорошо, что Кузнецов бежал. Пусть все видят, на что пригодны певцы Бабьего яра. Предательство никогда не имеет обаяния, какими бы словесами оно ни объяснялось и как бы ни обставлялось[738].
То есть «Бабий Яр» — это и не проза даже, а происки врагов, вовремя не разоблаченные!
Между тем уже в 1970 году мечта Кузнецова сбылась: в издательстве «Посев» был опубликован полный текст «Бабьего Яра», снабженный авторскими предисловием и послесловием. Позднее Алексей Кузнецов, сын поэта, подготовил издание, в котором работа цензуры была наглядно визуализирована[739].
Выход кузнецовского «Бабьего Яра», хотя бы и цензурированного, пробил солидную брешь в стене умолчания вокруг собственно Бабьего Яра и проторил дорогу тем другим, у кого было что сказать о трагедии, но кто не решался на это высказывание без твердой уверенности в его разрешенности.
Именно таким «другим» представляется прозаик Ихил Шмулевич Фаликман (1911-1977), писавший на идише. Два его романа — «Черный ветер» (1968)[740] и «Огонь и пепел» (1975)[741] — отстоят друг от друга почти на десятилетие, но составляют отчетливую дилогию с общими персонажами, как историческими, так и вымышленными. Бабий Яр в этой дилогии — фон и ключевое сюжетное звено. Если в первом романе описываются сдача Киева и Киев под оккупацией, немецкая и украинская администрация, пожары на Крещатике и расстрел в Бабьем Яру, то во втором — время, когда Красная армия победила на Волге и устремилась на запад, к Киеву, где с немецкими нацистами беззаветно борются подпольщики-интернационалисты.
В число сквозных вымышленных персонажей входила осевая для всей дилогии семья майора Даниила Кремеза, в особенности его сын Леонид, а также генерал фон Глеевиц, Шибаев и другие. Исторические же персонажи частично даются под своими реальными именами (нацисты Гиммлер, Кох, Эйхман, Эберхард, Раш, Радомски в первом романе, а во втором — реальные советские люди из сопротивления: Маркус и Капер[742], например), и только бургомистра Оглоблина Фаликман закамуфлировал в Озноблина.
Надо сказать, что, в отличие от кузнецовского «Бабьего Яра», фаликмановский опирается на гораздо больший пласт исторических источников, включая процесс над Эйхманом в Иерусалиме. Своим гигантским объемом — более 90 авторских листов! — и неторопливой словесной вязью дилогия Фаликмана напоминала другую переводную прозу — Джонатана Литтелла[743].
Свой «Бабий Яр» в 1960-е годы был и у драматургов — это написанная в 1965 году пьеса «Дамский портной» Александра Михайловича Борщаговского (1913-2006). В 1946 году, перебравшись в Москву, он стал работать в «Новом мире» и в Центральном театре Красной армии[744]. Но публикация 28 января 1949 года в «Правде» статьи «Об одной антипартийной группе театральных критиков» выбросила его из театральной и писательской жизни.
Сюжетный узел его пьесы — приход погорельцев с Хрещатика с ордерами от немецкой комендатуры в руках в квартиру, в которой проживали киевские евреи — те, кто наутро должен будет покинуть ее и отправиться якобы на железнодорожную станцию якобы для отъезда, а на самом деле в Бабий Яр на уничтожение. Исторически недостоверно, но это и не история, а литература. Психологическая коллизия тут чрезвычайная, сам Борщаговский называл этот сюжет «пронзительным»:
737
«Обратно», т.е. в версию советской цензуры, мечтал бы вернуть текст романа А. Кузнецова его современный поклонник Дмитрий Колисниченко (
739
740
Русский перевод:
741
Русский перевод:
742
В 1944 году Фаликман опубликовал статью «Живой свидетель» о Якове Капере, бывшем узнике «Операции 1005» (см. в наст. издании, с. 162-170).
744
В качестве первого театрального отклика на Бабий Яр А. Зельцер, со ссылкой на М. Альтшулера, указывает на эпизод 1945 года во время спектакля Украинского ГОСЕТа «Я живу» по пьесе Мойше Пиневского — первого в Киеве спектакля после возвращения театра из эвакуации. Когда раздвинулся занавес и на сцене появилась надпись «Ам Исраэль хай», разразилась длительная овация (