Строительство, если и шло, то ни шатко, ни валко. Но в 1974 году — в порядке «ответки» на сионистские происки — власти твердо решили его форсировать. Секретарь Киевского горкома КПУ А. Ботвин в письме в ЦК КПУ от 18 сентября 1974 года обосновывал это так:
В связи с тем, что в настоящее время лица еврейской национальности, так называемые «отказники», вынашивают идею создания общественного комитета по сбору средств для сооружения памятника в Бабьем Яре, в газете «Вечірній Київ»[804] накануне 29 сентября будет опубликован материал о проекте памятника и его строительства[805].
А 17 февраля 1975 года решением горисполкома № 166 были утверждены окончательный проект памятника и смета на его строительство[806].
Прошло еще полтора года, и вот 2 июля 1976 года — через 35 лет после самой трагедии! — советская власть явила миру свой похабный и безальтернативный памятник, нисколько не отвечающий духу происшедшей здесь трагедии[807].
Он представлял собой многофигурную бронзовую композицию высотой в 14 метров. Всего фигур 11, среди них — коммунист-подпольщик, солдат, моряк, влюбленная пара, мать с ребенком и старая женщина, но нет ни одной, хотя бы отдаленно напоминавшей еврея[808]. Иосиф Бегун в своих воспоминаниях приводил слухи о первоначальных вариантах скульптур с узнаваемо еврейскими лицами, которых якобы заставили переделать в «интернациональные»[809].
Название монумента — «Советским гражданам и военнопленным солдатам и офицерам Советской армии, расстрелянным немецкими фашистами в Бабьем яру, памятник». На бронзовой плите такой текст на русском языке: «Здесь в 1941-43 годах немецко-фашистскими захватчиками были расстреляны более ста тысяч граждан города Киева и военнопленных».
И снова ни слова о евреях, хоть и было их из убитых не меньше двух из трех и хоть и были они убиты потому лишь — что евреи. «Не мемориал, а всего лишь громоздкая, помпезная материализация лжи», — припечатал Наум Мейман[810]. А Натан Эйдельман уточнил: материализация подлости. В его дневнике за 23 мая 1985 года читаем: «Затем — Бабий Яр, подлый памятник (лица, украинская сорочка)»[811].
Тем не менее открытие происходило при огромном стечении народа. Выступали исключительно официальные лица и отобранные «представители народа», дружно говорившие о борьбе и победе над фашизмом. И, понятно, ни слова о гибели евреев[812].
Фотографии памятника и репортажи с его открытия обошли все мировые газеты. Глядя на них, Виктор Некрасов, выступая по «Радио Свобода» 16 июля 1976 года, процитировал и прокомментировал одно из таких описаний:
...Читаю дальше: «Ступени ведут к 15-метровой скульптуре. Над оврагом застыли 11 фигур. Впереди коммунист-подпольщик. Он смело глядит в лицо смерти, в глазах твердость и уверенность в торжестве нашего дела. Крепко сжал кулаки солдат, рядом моряк заслоняет собой старую женщину. Девушка, под градом пуль, склонилась над своим любимым. Падает в яму юноша, не склонивший головы перед фашистами. Скульптуру венчает фигура молодой матери, символ торжества жизни над смертью, победы светлых сил и разума».
Как-то странно это все читать. В Бабьем Яру похоронены в основном старики и старухи, немощные, ничего не понимавшие, шедшие, как кролики в пасть удава. Их гнали эсэсовцы, гнали, гнали, гнали. И вот когда смотришь сейчас на эту фотографию, которая передо мной, и видишь этих крепких, мускулистых солдат, этих моряков, сотканных из бицепсов, из всех видов мускулатуры, которая есть. Когда видишь этого подпольщика со сжатыми кулаками, непонятно вообще. Как они, вот такие, как изображены на памятнике, как они просто не разметали весь этот конвой, который их гнет. Здесь сила, а Бабий Яр — трагедия, слабость, трагедия старости, трагедия детей, которые шли на смерть. И все-таки памятник есть. По фотографии трудно судить, по дошедшим до меня из Киева сведениям, какое-то эмоциональное начало в нем есть. Вот глядя сейчас на эту фотографию, я думаю, все-таки через 35 лет после этого варварского поступка, памятник воздвигли. Есть теперь куда класть цветы, и где молча постоять, может быть, уронить слезу.
Десять лет тому назад, 29 сентября 1966 года я был в Бабьем Яру. Там собрались люди, у которых кто-то погиб — дети, братья, отцы, деды. Они стояли, не зная, куда положить свои цветы, они плакали. И глядя на них, я вдруг почувствовал, что надо сказать несколько слов. Я не могу точно их воспроизвести. В тот же день очень хорошо выступал в Бабьем Яру Иван Дзюба, его речь есть, напечатана. Но я помню, что я в своем выступлении говорил о том, что не может быть, чтоб на этом месте варварского расстрела не было бы памятника — памятник будет. Мне потом за это крепко досталось, меня таскали на партбюро. Зачем я выступаю на сионистском сборище, зачем и все, но на это мне легко было ответить: «Не я должен был выступить, а в этот святой день — 25-ю годовщину, выступить кто-то из ЦК, из обкома, из райкома хотя бы — никого не было». Тем не менее, это выступление, особенно Ивана Дзюбы, настолько сильно прозвучало, что через десять дней на этом месте появился камень, который десять лет стоял. Сейчас памятник, на котором мы видим подпольщика, смело глядящего куда-то спокойно, мы видим женщину, которая олицетворение какой-то ясности, но мы не видим тех самых, того маленького еврейского мальчика или того старого еврея, старую бабушку — нет их. Мускулы, мускулы, мускулы, и протесты, ясное видение победы. И это в сентябре 1941 года.
804
Ср.:
807
В путеводителях мемориал фигурировал позднее и вовсе как «Памятник в Сырецком массиве» (Бабий Яр: К пятидесятилетию трагедии 29, 30 сентября 1941 года / Сост. Ш. Спектор, М. Кипнис. Иерусалим: PRISMA-PRESS, 1991. С. 183-184).
808
C. 385.
809