Евреи хлеба не сеют...
..Да, погибли люди. Но погибли, собственно, бесславно. Не оказав врагу никакого сопротивления.
Сионизм нас глупит...
Я встречала киевских евреев, по-южному подвижных и приветливых, но было у меня такое ощущение, что на них всех лежит уже навечно гибельная тень шашки Хмельницкого и Бабьего Яра. Ведь он всегда тут рядом, неподалеку, Яр, у Днепра, эта вечная кровавая рана нашего народа.
1943-1953: СТАЛИН И «КОСМОПОЛИТЫ»
Как только Киев освободили, сюда потянулись его довоенные жители, в том числе и евреи.
Но как же изменился город за эти неполные 26 месяцев! И дело не только в руинах, в которых он стоял, а точнее, лежал. И не только в том, насколько к этому времени он обезлюдел. В глаза бросалось еще и зримо вопиющее отсутствие евреев в городе! Перефразируем Гроссмана: Киев — без евреев!
Но не только это стояло в воздухе: возвращение уцелевших евреев здесь не приветствуется!
Основания для такого рода сомнений в Киеве возникали с самого начала. Процитирую дневник Эренбурга, запись от 17 ноября 1943 года — и двух недель не прошло после освобождения:
Украинский Наркомвнудел: евреев не пускают на Украину и говорят: «Они хотят приехать на все готовое»[501].
Ого! «На все готовое?!» Однако!!! — А что, кроме Бабьего Яра, было у них в Киеве готовым?
И какими — случайными или типическими, характеризующими — были следующие высказывания Александра Довженко и его жены Юлии Солнцевой, записанные 9 декабря 1943 года агентом НКВД «Яремой» (художник Микола Глущенко):
На мой вопрос: «Евреев ведь немцы уничтожили?» — Солнцева сказала: «И хорошо немцы сделали, что избавили Украину от этой заразы!» На что Довженко сказал: «Евреям доверять нельзя. Если бы немцы их оставили нам, то мы бы дождались от них предательств и пакостей» (Довженко и Солнцева знают и иногда встречаются с моей женой-еврейкой) [502].
При этом у не-киевлян Бабий Яр как овраг смерти на слуху тогда еще и не был.
Вот Давид Гам, белорусский еврей, оказавшийся в Киеве в начале января 1944 года, пишет 4 января сокрушенно своим родным о том невообразимом, что в Киеве произошло, но при этом сама топонимика ему незнакома, раз он заканчивает письмо так: «Местность называется Бабы-Яр»[503].
Юрию Пинскому, напротив, ничего переспрашивать или объяснять не надо было — он киевлянин. Проездом, возвращаясь в свою часть из командировки, заехал он в Киев в июле 1944 года. 17 июля он писал И.Х. Пинскому (отцу?) в Копейск Челябинской области о том, что их сомнения (а точнее надежды) насчет их родственника, Иосифа с семьей, надо забыть, — все они «легли в Бабьем Яру». Тот Иосиф хотел было эвакуироваться, но «немка», т.е. учительница немецкого языка, отговорила. «Проходил мимо дома, где жили Злотн., дом — цел, кто там живет — не знаю, ибо туда не заходил. Вообще говоря, город Киев относительно цел и почти весь сохранился, только Крещатик до основания разбит, и прилегающие к нему улицы разбиты. Город, как и был до войны, многолюден и живет полной жизнью, все есть, всего вдоволь, можно достать и относительно недорого»[504].
Но вот Мордехай Бродский, тоже киевлянин, 7 ноября (sic!) 1943 года пишет в эвакуацию Нине, своей жене (скорее всего, русской или украинке) о том, что он испытал, когда узнал об освобождении Киева:
Просто нет слов для того, чтоб выразить ту радость, которую переживаю в связи с сегодняшним освобождением Киева. Право, никогда не ожидал, что так скоро освободят родной город. Сегодня я написал несколько писем в Киев, папе, хотя я и не ожидаю, что получу от него ответ; написал я также в домоуправление и к Перепидиной, что жила ниже нас этажом, больше писать кому, я не знаю, потому что знаю — все выехали или погибли. Во всех письмах я просил писать ответ на твой адрес, так как я скоро должен буду выехать отсюда... Нина, если тебе даже представится возможность выехать в Киев, то ты не торопись с этим делом, а раньше хорошо обдумай и решай, как сама понимаешь. Потому что это вопрос серьезный и в отношении квартиры, и работы, и зимы, но как бы ты ни решила, я все равно одобрю твое решение. Будь здорова[505].
Что же скрывается за столь ощутимой в этом письме тревогой? Боязнь конфронтации с ожидаемо жестокой правдой о судьбе родных и близких? Или интуитивная неуверенность в собственных перспективах в родном, но, возможно, по-прежнему враждебном к евреям городе? И то, и другое?..
501
См. комментарии к мемуарам «Люди, годы, жизнь» (
502
Олександр Довженко. Документі и матеріали спецслужб. Т. 2. 1941-1989 / Сост. Р. Росляк. Киев: Лира-К, 2019. С. 288.
503
505
«Сохрани мои письма...» Сборник писем и дневников евреев периода Великой Отечественной войны. Вып. 1. М.: Центр «Холокост», 2007. С. 196-197.