— К хорошему, — убежденно ответил Юрий.
— Et cette pauvre petite femme restera seule… Mais elle tous aime!..[119]
— И я ее люблю больше собственной жизни!
— Но что же с нею будет?
— Она слишком честна — она поймет, что иначе мне поступить нельзя.
Бабушка, чувствуя, что больше не в силах сдерживаться, и что может выйти какая-нибудь «история», чего она была злейший враг, отчаянно замахала руками:
— Allez, allez![120]
Юрий уехал. В минуту отъезда произошла раздирающая сцена: Ненси плакала, цеплялась за него, как безумная; бедный юноша не выдержал и, прижав ее крепко к груди, разрыдался сам.
— Прости, прости меня, — лепетал он, — но иначе нельзя!
Она в бессилии упала на кресло; он опустился на колени, целовал ее руки…
— Ненси, не плачь! — умолял он ее. — Я буду писать тебе каждый день… Все мысли мои будут с тобою и около тебя… Ненси, Ненси, ты помни — у нас дочь! Мы жить должны не только для себя, но и для нее!..
Бабушка хотя и холодно рассталась с Юрием, но все-таки, в виде благословения, вручила ему маленький образок Казанской Божией Матери, со словами:
— Elle vous guidera dans toutes vos actions![121]
X.
В городе шли большие приготовления к предстоящему благотворительному балу. В обширном барском доме-особняке, который наняла и омеблировала роскошно Марья Львовна, чтобы провести в нем зиму, — так как Ненси решила не уезжать из России, — тоже было не мало хлопот.
Сидя в своей любимой угловой темно-малиновой комнате, бабушка совещалась относительно туалета Ненси с постоянным завсегдатаем их гостиной, старым холостяком Эспером Михайловичем.
Это был чрезвычайно благообразной наружности, худощавый господин с сильной проседью, с выпуклыми светло-голубыми глазами и совсем белыми холеными усами, для чего на них самым аккуратным образом надевались на ночь наусники «монополь». Эспер Михайлович постоянно бывал не то чтобы навеселе, а в меру возбужден. Эспер Михайлович когда-то был очень богат, спустил свое состояние, получил наследство от дяди, потом от тетки, и эти спустил; наконец, досталось ему небольшое имение от какой-то дальней кузины — он вздумал его эксплоатировать, как практический человек нашего практического века — ставши компаньоном одного «верного» дела; но дело оказалось совсем неверным, и Эспер Михайлович остался без всяких средств. Но он не унывал. Он стал жить в долг, перехватывая у приятелей, не переставая любить жизнь и ожидая в будущем еще каких-то эфемерных наследств. Он три четверти жизни провел заграницей, очень любил дамское общество, доподлинно знал все романические истории города, в каждом доме был первый друг и советчик и незаменим на светских базарах, лотереях и вечерах.
В эту минуту он сидел возле Марьи Львовны перед столом, на котором стояло четыре лампы. Бабушка перебирала образцы материй, поднося их к огню.
— Нет, cher[122], как вы хотите, но эти два цвета: vieux rose и jaune[123] — несовместимы.
— Уж поверьте мне, — горячо отстаивал Эспер Михайлович, — я сам видел une pareille toilette[124] в Париже в 83 году…
— Н-не знаю…
Марья Львовна зажмурила глаза, чтобы яснее представить себе Ненси в проектируемом платье.
— Н-не знаю… Une petite basque ajustée, ornée de perles…[125]
— Oh, c'est parfait! — с восторгом подхватил Эспер Михайлович.- Mais ajustée.[126]
Обоюдными усилиями, наконец, авторы пришли к соглашению.
— А где наша bébé-charmeuse[127]?
Так прозвал Эспер Михайлович Ненси.
— В детской. Купают Мусю — она любит смотреть.
— И я пойду. J'adore les petits enfants.[128]
Он пошел моложавой походкой, слегка раскачиваясь стройным станом и напевая вполголоса.
— Oh, pauvre, pauvre homme! — вздохнула ему вслед Марья Львовна.- Les beaux restes[129] прежнего дворянства.
В детской, окрашенной белой масляной краской и немного жарко натопленной, происходила церемония купанья маленькой Муси.
В ванночке сидела девочка, наполовину завернутая в простыньку. Она улыбалась, покрякивала и била ручонками по воде.
Нянька, с сознанием необыкновенной важности совершаемой операции, поливала плечи ребенка водой и, намылив губку, бесцеремонно мазала ею по голове и лицу девочки. Та отфыркивалась, встряхивала головенкой и, как бы в виде протеста, еще сильнее шлепала ручками по воде.
Рослая мамка, сидя в углу детской у стола, лениво пила чай и, громко чавкая, пережевывала булку.
Ненси, глядя на девочку, покатывалась со смеху всякий раз, как та гримасничала от прикосновения губки.