— Прелестно! — крикнула из гостиной Марья Львовна, и как бы в подтверждение ее слов раздалось несколько ленивых аплодисментов.
— Вы меня считаете глупой? — задорно спросила Ненси.
— Я? Вас?
— Ну да!.. вы говорите… я не могу понять… Я молода, но я все понимаю.
— Нет, вы меня не можете понять.
— Ах, вы такой глубокомысленный?!
— Нет, не хотите.
— А вот вы молодой, а точно старик — такой чувствительный, такой сентиментальный!..
Ненси захлопнула крышку рояля и пошла, посмеиваясь, в гостиную, впереди уныло за нею шагавшего Лигуса.
В гостиной появилось новое лицо — жена директора местной гимназии — Варвара Степановна Ласточкина, полная, средних лет дама, с мелкими чертами на сером, неинтересном лице. Она знала все городские новости; ее языка боялись, как огня, и она поэтому пользовалась большим влиянием в городе.
— Я окончательно могу сообщить, из самых достоверных источников, что Войновский к балу приехать не может, — тараторила она, обмахиваясь веером, с которым никогда не разставалась, — комиссия, где он заседает, продлится еще два месяца, мне это достоверно известно.
— Однако, как это странно! — мягко заметил Нельман. — Он пишет мне, что будет непременно.
— Не будет, не будет, не будет! Мне это достоверно известно. Мне это сказала вчера m-me Ранкевич. Он обещал ей привезти модный газ из Петербурга, и m-me Ранкевич страшно расстроена — приходится ей шить совершенно в другом роде платье.
— Мне кажется, сведения m-me Ранкевич могут быть не особенно основательны: комиссия заканчивает свои действия через неделю, — внушительно произнес прокурор.
— Ах, Платон Иванович, как вы любите спорить! — вспыхнула Ласточкина. — Я говорю вам, что я знаю из достоверных источников!
Прокурор, пожав плечами, подошел в Ненси.
— Вы сегодня необыкновенно интересны! — проговорил он мрачно и повел своими рыжими усами.
— Merci! — ответила Ненси небрежно.
— Бал без него немыслим! — горячился Эспер Михайлович. — Без него тоска и мертвечина!
— Что он — красив, умен? — спросила Марья Львовна.
— C'est une beauté![133]- воскликнул Эспер Михайлович. — Я в него влюблен, положительно влюблен, как женщина!.. Великолепный рост, глаза засыпающего льва… потом умен… ума палата!
— Не нахожу! — возразила Ласточкина, презрительно пожимая плечами.
— Уж извините — умен! Поставил город образцово, по-барски. Все эти купчины наши злятся, а ничего сделать не могут. Он барин настоящий, родовой, и города теперь узнать нельзя.
— Вы вечно спорите, Эспер Михайлович, а я не нахожу, не нахожу, не нахожу!
— Нет, человек он интересный, — проронила точно сквозь зубы Серафима Константиновна.
Ответ Ласточкиной был прерван появлением лакея, объявившего, что чай готов.
XII.
Залы дворянского собрания блещут огнями. Одиннадцать часов вечера.
У небольшого, кокетливо утопающего в зелени пальм киоска Ненси сплошной стеной толпятся фраки и мундиры. В главный буфет, где у чайного стола заседает сама губернаторша, окруженная цветником интересных дам, с очаровательной улыбкой разливающих чай и предлагающих бисквиты, то и дело прибегают лакеи с требованием новых крюшонов.
Ненся, в своем белом, вышитом жемчужными бусами платье, очаровательна. Лицо ее сияет, глаза горят жадным, лихорадочным блеском. Она опьянела от толпы и успеха. Она почти автоматически наливает из большой хрустальной вазы в граненые стаканчики янтарную жидкость крюшона; любезная улыбка не сходит с ее алых губ, а сверкающей бриллиантами ручкой она собирает обильную дань благотворительных бумажек.
— Счастье валит! — шепчет, в упоении, состоящий при ней Эспер Михайлович. — Еще немного, и у нас в кассе — семьсот.
Ненси вздрогнула от удовольствия.
— А, Авенир Игнатьевич!.. Что вы так поздно? — приветствовала она Лигуса, появившегося перед киоском.
Он низко нагнул свою напомаженную голову и, снова подняв ее, прикоснулся губами к протянутой ручке.
— Я был занять, кончал поэму.
— Какие все глупости! Вы тут необходимы.
— Зачем?
— Чтобы быть у кассы. Бедный Эспер Михайлович совсем измучился.
— Ай-ай-ай, charmeuse, какая клевета! Я счастлив, что могу быть вам полезен, — и он чмокнул, поймав на лету ручку Ненси.
— Я постараюсь загладить свою вину, — робко проговорил Лигус.
— А дедушке оставили стаканчик… старому солдату? — шутливо басил Нельман.