Извещение представляло собой армейскую повестку. Приказ явиться в строй. Австрия тогда объявила войну Сербии, а Россия вступилась за Сербию; германский кайзер вступился за Австрию и объявил войну России, а Франция вступилась за Россию и объявила войну Германии и Австрии, и Германия вошла в Бельгию.
Почтальон все еще держал голубое извещение в руке. Про себя он часто мечтал, как вступается за нее; будто случилось что-то, и он помогает Марии, спасает ее, и тогда она наконец узнаёт, что он за человек на самом деле. Он бы избавил ее от мужа; ему виделось, что она страдает от мужа, а уж он бы показал ей настоящую заботу и ласку, если на то пошло, и не только на время, на ночку там или вроде того, а насовсем, пока смерть не разлучит нас. На ней не было ни пятнышка, ни изъяна, ни на лице, ни на шее. Ни морщинки — ни между бровей, ни у рта, ни в уголках глаз. Руки у нее были жесткие, но только на ладонях. А сверху кисти прямо как позолоченные. Муж ее часто отсутствовал. Где-то пропадал. Какие-то были у него делишки. Какие — адъюнкт не знал, да и Мария тоже не знала. В деревне предполагали, что делишки эти левые и кривые. Про Йозефа говорили, что он крут на расправу. Но мужчины только успокаивали себя этим, оправдывая собственную трусость. То, что до сих пор никто из них не решился подкатить к Марии. Якобы потому, что Йозеф из тех, кто бьет сразу и без разбору. Правда, никто не видел, чтобы он кого-нибудь бил.
Это армейская повестка, сказал адъюнкт, и добавил, что Мария должна подтвердить получение своей подписью. В скобках пусть напишет «жена». И что у него с собой химический карандаш, он чернильный, подпись будет действительна. И сам же и послюнил этот химический карандаш.
Мария знала, что сейчас война, но то, что она имеет какое-то отношение к ней, что отзвуки ее долетят сюда, наверх, в дом на краю долины, в тени под горой, это ей даже в голову не приходило. Что там в точности и какими словами было написано в повестке на отпечатанном бланке, она не смогла бы пересказать, но смысл был такой: Йозеф Моосбруггер призывается на войну.
Бургомистра деревни звали Готлиб Финк, и у него тоже были свои делишки. Он был единственный, с кем Йозеф говорил больше, чем требовала необходимость. И дольше, чем «да, нет, привет» и еще раз «да, нет». Иногда Йозеф спускался с горы и прямиком шел к дому бургомистра, заходил, не постучавшись и не окликнув, и оставался в доме по целому часу. Но друзьями они не были. Хотя бургомистр был бы не прочь стать другом Йозефа Моосбруггера. Тот был единственным, с кем можно поговорить, он, во-первых, ничем не болел, во-вторых, не вонял как скотина, и в-третьих, не был идиотом, умел читать, писать и считать более чем хорошо. Положи перед ним пример на трудное умножение, он только закатит глаза вверх — и вот уже готов ответ. Бургомистр был человек щедрый. В делишках всегда делился поровну, даже если Йозеф принимал самое малое участие. Всегда пятьдесят на пятьдесят. Йозеф был не столь великодушен. Но бургомистр ему это не припоминал. У бургомистра были коровы, куры и несколько коз, но это было у всех, а еще он пристроил к своему дому мастерскую. Он был оружейник с собственным клеймом. Раньше он своими руками вытачивал и фрезеровал стволы, сам выпиливал и подгонял приклады, пропитывал их специальным составом и полировал. Но теперь он получал отдельные части уже готовыми откуда-то из Южной Германии и только собирал их. Это обходилось дешевле и было прибыльнее. Он ставил на готовое оружие свое клеймо, и тогда ружье было подлинным, от Финка, а ружья Финка славились еще тогда, когда все в них делалось вручную, к тому же собственноручно. Йозефу бургомистр подарил ружье, к тому же двуствольное. Это было более чем щедро. Все еще удивлялись этому. Все говорили об этом, хотя точно никто не знал того, что говорил. Какой-нибудь столяр работал бы за такое ружье больше полугода. Может, Йозеф и впрямь был его другом. Ведь если человек делает вид, что не нуждается ни в каком друге, это еще не значит, что он в нем действительно не нуждается.
Когда пришла повестка, друг Йозефу понадобился. Бургомистр на войну не призывался на том простом основании, что нужен был там, где был. И это справедливо: Йозефу, к примеру, он нужен был тут, в деревне.
Йозеф любил свою жену. Сам он этого слова никогда не говорил. Такого слова даже и не было в местном обиходе. Невозможно было сказать на его привычном диалекте «я тебя люблю». Поэтому оно и в мыслях у него не возникало. Мария принадлежала ему. И он хотел, чтобы она принадлежала ему и чтобы принадлежала к нему; первое предполагало кровать, второе семью. Когда он шел по деревне и у источника на площади видел мужчин, играющих в деревянные ножички, которые каждый вырезал себе сам, и когда он видел, что они его видят, он прочитывал в их взглядах: вон идет муж Марии. И ни у кого из них даже в мыслях не было, а не закрутить ли с ней. Теперь же, когда он получил повестку, они могли подумать, что шансы открываются. Шансы так себе, средненькие, ведь никто не знал точно, сколько продлится война; что из Вены, что из Берлина доходили слухи, что скоро все кончится, но на это никто бы не поставил.