Пауза. Укрытый мягким, толстым ковром, пол чуть слышно поскрипывал под задумчивыми шагами викария. Податливый бархат на стенах, ковер на полу — в этом кабинете тонули и исчезали любые звуки. Испуганные голоса, вкрадчивые голоса, преданные голоса, угрозы, заискивание, мольба или чужой плач — все навеки впиталось в мягкие стены алой шкатулки. Осталась только тишина, и вздох осеннего ветра за закрытым окном, и скрип пера по равнодушной белой бумаге.
— Стало быть, станешь шпионить за своим покровителем.
— Мой покровитель — вы, а не господин Хаан. Я слишком долго был слеп. Но теперь я вижу, на чьей стороне правда.
Ответ, быстрый и хлесткий, словно пощечина:
— Качнутся чаши весов, и ты переметнешься обратно?
— Правда пребудет с вами, не с канцлером.
— Чего ты хочешь взамен?
— Вы сами решите, как меня наградить и достоин ли я вашей награды. Хочу попросить только об одном: никто не должен знать, кто я на самом деле. Письмоводители, секретари, доктора из Высокой Комиссии, ваши доверенные лица — никто. Только мы с вами. Я буду другим человеком, и если в разговоре вы вдруг упомянете мое имя, то назовете его не так, как сейчас. Назовете иначе: Генрих Риттер[11]. Это имя будет зримым символом моей клятвы, символом перемены, случившейся в моей душе. И владеть тайной этого имени будете только вы, ваше преосвященство.
Узкая, вытянутая фигура викария еще несколько раз проплыла по темнеющему кабинету из конца в конец. Потом раздалось негромкое:
— В прежние времена, которые были гораздо благороднее и чище, чем наши, подобную клятву называли оммаж. Рыцарь становился на одно колено перед своим сюзереном — с непокрытой головой, безоружный, — вкладывал в его руки свои ладони и клялся в вечной непререкаемой верности. Ты — не рыцарь. Твоя клятва — клятва предателя, а не воина. Возможно, когда-нибудь я приму ее. Святое Писание учит нас, что даже низкие и презренные души могут сослужить пользу Добру. Ступай, Генрих Риттер. И принеси мне голову Хейера. Может быть, тогда я поверю тебе.
Резная черная дверь бесшумно закрылась. Фридрих Фёрнер опустился в мягкое кресло и положил руку на украшенную серебром Библию. Священная книга придавала ему сил, разрешала сомнения, направляла разум. Она была горой, на которую он всходил, дабы увидеть мир с высоты. Торной дорогой, что вела к блаженству и свету. Каждый раз, когда сердце его было охвачено унынием или гневом, он прикасался к Книге, и чувствовал ток жизни и мудрости, что идет от нее, и губы его шептали: «Научи меня, Господи, пути Твоему, укрепи и наставь на стезю правды…»
Всю свою жизнь он был послушным орудием Господа. Всю жизнь посвятил борьбе против зла. Действовал, убеждал, наставлял. Пытался разжечь крохотную искру веры в тупых оловянных глазах, что глядели на него с церковных скамей. Проповедовал в Риме папским гвардейцам. Написал девятнадцать книг, посвященных искоренению колдовства. Прошел путь от приходского священника до генерального викария Бамберга. Огнем проповеди, страхом смертельной муки, примером бескорыстного и честного служения Господу он уничтожал зло в душах людей, вырывал его с корнем, как вырывают стебель чертополоха. Но зло было всюду. Оно таращилось на него с глумливой ухмылкой, оно поражало мир людей, как черная спорынья поражает спелый пшеничный колос. Зло было всюду — и он, Фридрих Фёрнер, видел тому достаточно доказательств. Он видел колдовские котлы, наполненные болотной тиной, и засушенных насекомых. Видел девушку, у которой от порчи сгнили глаза и зрачки стали дряблыми, как перезревшая мякоть сливы. Видел, как из нарыва на теле заколдованного ведьмой мужчины вылезает жирный белесый червь.
Гадания, грубые ритуалы, нечестивые культы… Вонючие притирания, защитные надписи над косяками входных дверей… Священники, забывшие о своем долге… И за всем этим — язычество, богохульство, поклонение сатане. Со временем он убедился: колдовство есть нечто гораздо более страшное, нежели убийство или государственная измена. Ибо колдовство есть преступление не перед человеком, но перед Господом. Именно поэтому любая мука, которую претерпевает колдун, недостаточна и ничтожна по сравнению с муками, что ожидают его в аду. И пусть земной огонь, каким бы варварским и жестоким он ни казался на первый взгляд, будет живым напоминанием и предостережением, живой картиной Божьего гнева.
Выдвинув ящик стола, викарий вытащил маленькую, обтрепанную книжку, которую месяц назад изъяли при обыске у одной знахарки в Меммельсдорфе. Раскрыв книжку, машинально перевернул несколько желтых страниц.