В последнее время он все чаще казался себе рыбой, движущейся в черной воде, бесшумно плывущей к какой-то далекой, известной лишь ей одной цели. Существом, которое атакует из глубины, живет, прячется и умирает в сдавленном, вечном молчании. Сны об этом часто снились ему. В одном из них он плыл по течению неизвестной реки. Острые камни вспарывали водную гладь, маленькие волны бежали, со смехом расталкивая друг друга, белая пена кружилась среди тонких стеблей тростника. Но сквозь весь этот шум, и плеск, и хихиканье волн откуда-то издалека доносился странный, не утихающий звук — низкий, ровный, зловещий. Несколько минут спустя тяжелый гранитный выступ, похожий на грудь парусного корабля, врезался в течение реки, подняв вверх тучу ослепительных брызг. Звук усиливался, и чем громче, ощутимей он становился, тем быстрей и обреченней бежала ему навстречу вода. Силуэты высоких гор таяли впереди, в безоблачном небе парили птицы. И вот впереди показались огромные столбы водяной пыли, обвитые сияющей, радужной лентой. Водопад переломил реку надвое. Небо, земля, облака и солнечный свет обрушились вниз, утонули, исчезли в бурлящем, дышащем жизнью и несокрушимой силой потоке.
Отвесно падающая масса воды швыряла его из стороны в сторону, крутила, как щепку, поднимала к поверхности, а затем с силой давила вниз. Растерянный и оглушенный, он подчинился ей. Но через некоторое время все успокоилось, гром и безумие водопада остались далеко позади. Огромное озеро, окаймленное желтыми скалами, лежало теперь перед ним. Успокоившись, он плыл в глубину, наслаждаясь царящей вокруг него прохладой, тишиной, неподвижностью. Внезапно его сердце забилось с чудовищной быстротой, страх и предчувствие немедленной смерти стиснули голову. В толще воды он разглядел размытый, чудовищных размеров силуэт. Он почти ничего не знал об обитателях подводных глубин, а то немногое, что было ему известно, почерпнул из чужих — без сомнения, сильно преувеличенных — рассказов. Он слышал о гигантских рыбах, способных одним движением челюстей смять трехмачтовый галеон. Об обитающих в африканских реках уродливых существах длиной десять футов, с кривыми лапами и покрывающей все тело броней. О демонах подводных пещер с головами, похожими на надутый кожаный шар, с мертвыми тарелками глаз и конечностями, извивающимися и гибкими, точно змеи. По-видимому, одна из таких тварей была сейчас перед ним.
Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он решился подплыть к силуэту ближе. Но то, что он увидел, было настолько необычным, что он замер на месте.
Прямо под ним, как будто вырастая из синеющей глубины, поднимался вверх огромный собор.
Он был велик, как горный хребет. Прекрасен, как застывшее пламя. Стайки мелких рыбешек скользили между каменными соцветиями кровли, огибали медные чаши навсегда умолкнувших колоколов, блестящими серебряными монетками проплывали мимо статуй, увенчивающих ребра контрфорсов[90]. Собор казался исполином из древних времен, когда-то прекрасным и полным величия, а теперь — безмолвным и неживым, застывшим в сердцевине прозрачно-голубого кристалла. Цветные витражи выдавила из свинцового переплета вода, рваные лохмотья водорослей раскачивались на лепестках каменной розы[91].
Очарованный, напуганный, удивленный, он поплыл вниз, чтобы лучше все разглядеть.
Стены собора были разрезаны высокими стрельчатыми окнами, три десятка колонн поддерживали его свод. Над каждым из окон располагалось каменное кольцо, внутри которого был помещен выпуклый двенадцатиконечный крест. Дрожащие пузырьки воздуха пронизывали гигантское туловище собора жемчужными нитями, водяные тени играли повсюду.
Тишина — вот все, что осталось здесь. Все прочие звуки растворила вода. Она заполняла немые трубы органа, мягко сжимала языки колоколов. Ни исповедь, ни молитва, ни шаркающие шаги сторожа больше никогда не будут слышны под этими сводами. Деревянные скамьи, на которых когда-то сидели тысячи прихожан, давно уже сгнили, свечи растаяли, серебро алтаря почернело, покрылось слизью. Из прежнего убранства уцелели лишь каменные кресты на стенах, и стебли колонн, и статуи, взиравшие со своих крошащихся постаментов. В серо-голубой мгле, наполнявшей собор, было тяжело разобрать, кого именно изображали эти статуи — рыцарей, священников или пророков. Время и толща воды стерли их лица, стерли губы, носы и глаза. Но облик каждого из них был суровым и властным, вытянутые вперед руки несли обличающий, безмолвный приказ — видимо, скульптор желал, чтобы каждый, кто проходил мимо этих статуй, как можно острее почувствовал свое ничтожество перед лицом высшей силы.
90
91