Ханс Ульрих фон Эггенберг был немолод. Пятьдесят восемь лет, из них десять — на вершине имперской политики. Губернатор Внутренней Австрии. Глава тайного совета. Один из самых влиятельных людей при дворе, фактически — первый министр, имевший право входить к кайзеру без доклада в любое время. Несмотря на возраст, фон Эггенберг по-прежнему был красив, силен и полон энергии. Густые, пшеничного цвета волосы без каких-либо признаков седины. Взгляд, светившийся умом и нахальством. Выступающая вперед упрямая нижняя челюсть.
— Все. Вон, — отчетливо повторил князь.
Секретари повернули головы к хозяину кабинета. Тот едва заметно кивнул.
— Они плохо вышколены, — произнес Эггенберг, когда за ними закрылась дверь. — Дайте их мне на пару дней, Ламормейн. Увидите, они станут смирными и послушными, как дрессированные собачки.
— Нет нужды, — спокойно возразил иезуит. — Они знают, кому им следует подчиняться.
— До сих пор удивляюсь, мой дорогой, — министр широко улыбнулся, показав крепкие, желтоватые зубы, — как нам удается жить с вами в мире. Не интриговать, не подкладывать друг другу ядовитых колючек… Впрочем, я зашел к вам по делу. Кайзер поручил вам работу над проектом эдикта о возврате церковных земель.
— Простите, министр, но у меня есть четкие указания не посвящать в свою работу никого.
— Я и не прошу посвящать. Тем более что смысл документа понятен. Возврат церковных владений, занятых протестантами после Аугсбургского мира.
Глаза священника подозрительно сузились, но он ничего не сказал.
— Не удивляйтесь, дружище, не стоит, — наслаждаясь его замешательством, продолжал Эггенберг. — Как, по-вашему, неужели мне — человеку, который стоит во главе кайзерской дипломатии — не приходило в голову, как лучше прижать протестантов? И что реституция — самый подходящий и юридически обоснованный способ? Не считайте себя хитрее других, Ламормейн. Суть документа ясна. А уж в каком месте вы расставите запятые и какие хитрые обороты используете — мне глубоко наплевать. Казуистика: из-за нее я никогда не любил ни законников, ни попов.
— Чего вы хотите?
— Убедите кайзера отложить решение этого вопроса.
— Как глава имперской дипломатии, — холодно ответил Ламормейн, — сделайте это сами.
— Я пытался. У Его Величества есть определенные принципы, вполне благородные принципы. И все мои попытки разбились об эти принципы, как стеклянная ваза, которую швырнули об пол.
Холодные серые глаза Ламормейна разглядывали порозовевшее лицо фон Эггенберга. Изучали, ощупывали, как будто выискивали слабое место.
— Что это вы так на меня смотрите? — подозрительно поинтересовался министр. — Я пойду за кайзером в огонь, в воду, куда угодно. Я предан ему до мозга костей, как и вы. Кем я был двадцать лет назад? Провинциальным дворянчиком. Ни имени, ни доходов. Славными предками тоже особенно не похвастаешься…
— Ваш дед, Бальтазар, помнится, был казначеем Фридриха Третьего[93].
— Да. Ведал чеканкой монеты. И — вот мошенник! — придумал уменьшить содержание серебра в каждом талере в несколько раз. Чтобы, как говорится, одной дробиной двух вальдшнепов: и императорскую казну наполнить, и свои карманы сделать потяжелей. А в результате — скандал, в городах недовольство и бунты, затем ссора с кайзером, бегство, обвинение в растрате и прочее. Так что о своих предках мне лишний раз не упоминать. А сейчас — кто я? Имперский князь, кавалер Ордена Золотого Руна[94], министр Его Величества и губернатор Внутренней Австрии. Император не только вознес меня на Олимп, он еще и вручил мне ключи от собственной спальни.
В глазах Ламормейна мелькнула насмешка:
— Не слишком ли свободно вы выражаете свои мысли, министр?
— Лишь повторяю его слова. «Я вручаю тебе наследственные земли Габсбургов, — так он сказал. — Это то же самое, как если бы я вручил тебе ключи от собственной спальни».
Эггенберг резко махнул перед собой рукой — слева направо, будто отдергивал занавеску.
— Начистоту, Ламормейн. Мы недолюбливаем друг друга. Иногда мы хитрим, иногда обделываем разного рода темные делишки. Не надо хмуриться, я прекрасно знаю, чем время от времени приходится заниматься отцам-иезуитам. Ваш орден учредили не только для того, чтобы читать катехизис тупоголовым княжеским сыновьям[95]. Но при этом у нас с вами союз.
— Скорее нейтралитет.
— Нет, именно так, как я сказал, — давил Эггенберг. — Союз. Мы работаем вместе и не ставим друг другу палки в колеса. Я — во главе министерства. Валленштайн — в армии. Вы — за нашей спиной. Моя работа — держать под надзором князей и лупить чиновников палкой по головам. Ваша — вести игру с Ватиканом, шпионить, восстанавливать имперскую церковь. Сферы, в которых мы работаем, не пересекаются. Почти не пересекаются. В этом проявились и воля кайзера, и его мудрость. Мы трое — вы, я и Валленштайн — тащим на себе огромную колымагу, на боку которой написано «священный германский рейх». Я верю: мы ее вытащим. И мои внуки будут с гордостью произносить мое имя; не будут стыдиться меня, как мне приходится стыдиться дедушки Бальтазара. Впервые за последние несколько сотен лет у Германии появился достойный кайзер. Сильный, принципиальный, умный, умеющий подбирать себе столь же умных — говорю без скромности, ибо это правда, — советников. Мы выметем прочь мусор, набившийся по углам. Мы приструним одних, дадим силу другим. Мы наведем порядок.
94
95