— Глупо, — только и сказал Энгер.
— У Хаанов трое слуг — Томас, Михель и Йенс. У них есть оружие, порох и лошади. Я говорил с ними, они нам помогут. Если мы задумаем напасть на тюрьму, Томас к нам присоединится. Нас будет четверо.
— Малефицхаус охраняет втрое больше людей.
— Они вряд ли захотят умирать. А мы пойдем до конца. Уверяю тебя, увидев нашу решимость, они сложат оружие.
— Допустим, мы сумеем прорваться внутрь. Свяжем тех, кто не окажет сопротивления, и убьем остальных. Но что делать дальше?
— Способ найдется. Главное — вытащить их оттуда и…
Лицо Ханса побагровело, на шее вздулись толстые жилы.
— Мы не успеем отъехать от тюрьмы и на сотню шагов, как нас перебьют. Опомнись, Альф! Мы ведь хотим спасти их, а не сложить их трупы у ворот ратуши.
— Боишься, что тебя сожгут за пособничество колдунам?
— Вовсе нет. Меня не сожгут. Когда я родился, матушка увидела у меня над сердцем пятно в форме чертополоха. И гадалка сказала ей, что это Господь отметил меня: предопределил, какой смертью мне суждено умереть. Я ничего не боюсь, Альф. Но мы должны всё продумать. Всё до конца.
— Ты глуп, как шильдбюргер[106], — прошипел Альфред, хватая его за ворот рубахи. — Хочешь подождать, пока их допросят? Пока им сломают кости?
Глядя на багровую физиономию Ханса и бледное лицо Альфреда, Вильгельм усмехнулся:
— Эй, вы, Беляночка с Розочкой! Хватит трепаться. Вы оба правы. Ждать мы не можем. Но нападать на Малефицхаус в открытую тоже нельзя.
— Давайте потратим на обсуждения еще пару дней, — фыркнул Альфред.
— Есть идея получше. Среди тех, кто охраняет Малефицхаус, есть много друзей отца, и они меня знают. Возможно, мне удастся подмешать им в пищу снотворное. Тогда сможем все сделать по-тихому.
Глава 21
Он чувствовал ее дыхание — горьковато-сладкое, дурманящее, как аромат болотных цветов. Чувствовал, как ее рука скользит по его лицу…
— Мы полетим с тобой вместе, мой милый, — прошептала она, лизнув его щеку. — Сегодня будет необыкновенная ночь! Чудесная, страшная, не похожая ни на что!
Женщина хлопнула в ладоши и завертелась на одном месте, и ее волосы — темные, осенне-рыжие — летели по кругу, и сумасшедший, молодой смех звенел под потолком комнаты. От отвращения Фёрнер зажмурился. Слюна женщины обжигала его кожу, как щелок, как вылитый из склянки аптекаря яд. Как она проникла в его кабинет, как сумела его обмануть? Еще несколько минут назад она стояла, опустив руки, глядя на него с робостью — так, как глядят все просительницы. Красивая, юная, бледная. Кипящие волны рыжих волос собраны под чепцом. Выждав полагающуюся паузу, он поднял на нее взгляд и коротко спросил, что ей угодно. В ответ она улыбнулась, обнажив хищные белые зубы. А дальше…
Все, что произошло дальше, было слишком диким, чтобы поверить в это. Глаза женщины вдруг вспыхнули похотью, злобой, насмешкой. Пальцы тронули стягивающий платье шнурок, и в следующую секунду она стояла перед ним совершенно нагая. Но не это поразило его — тело его уже давно не отзывалось на женскую красоту; за последние годы он видел перед собой сотни, если не тысячи обнаженных девушек, старух и почтенных матрон. Нагота этой женщины была необычной. Ее кожа светилась изнутри каким-то закатным, малиновым светом, переливалась, как тончайший розовый шелк.
Видя его замешательство, ведьма улыбнулась шире. Легкий шепот слетел с ее губ, пальцы согнулись и выпрямились и снова согнулись, и викарий почувствовал, что воздух начал сгущаться вокруг него, стягивать его тело, как толстый пеньковый канат — так, что через несколько мгновений он уже не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, не мог даже разомкнуть губы и позвать на помощь.
Улыбаясь, женщина подошла к нему. Ее узкие ступни тонули в мягкой толще ковра.
— Ты полетишь со мной, — шептала она, и ее маленькое, лисье лицо горело, как в лихорадке. — Мы принадлежим друг другу, маленький Фридрих. Ты — мой…
Створки окна раскрылись бесшумно, словно страницы книги. Мягкие, белые облака плыли по уставшему небу — спокойно и тихо, так опавшие листья плывут по вечерней реке. Снова легкий шепот, движение пальцев, блуждающая улыбка на нежных губах. Неведомая сила подхватила их, они поднялись в небо и понеслись прочь от города.
Земли не было видно. Они летели куда-то на север, навстречу холодному ветру, царапавшему их тела, прорывались сквозь сонные, набухшие дождем тучи, обтрепанные и безрадостные, как нищенские лохмотья. Фёрнер мог видеть только эти унылые тучи и безумный, устремленный вдаль взгляд своей спутницы.
106