— Я не поеду, — повторил Вильгельм.
— Шутишь?
— Среди тех, кто сопровождает карету, могут быть знакомые и сослуживцы отца. Я не смогу выстрелить в них.
— Оставляешь грязную работу друзьям? — фыркнул Альфред. — Очень благородно, я тронут.
— Я не поеду, — повторил Вильгельм. — Буду ждать вас неподалеку, со свежими лошадьми. И помогу переправить дочерей Хаана в Нюрнберг, когда все закончится.
Черный дрозд с острым, янтарным клювом сел на ветку высокого тополя, взъерошил перья, настороженно поглядел на пустую дорогу. Никого. Может, оно и к лучшему. Пусть пройдет еще немного времени, пусть сердце привыкнет, перестанет биться так часто… Альфред стиснул зубы, а затем резко, одним движением вырвал из ножен клинок. Миланская сталь, литые полосы гарды. Этот клинок он приобрел в Болонье, три года назад. С тех пор шпага несколько раз резала чужие пальцы, и рассекала кожу, и на несколько пядей погружалась в человеческое тело — но никогда не отнимала жизнь. Должно быть, сегодня будет иначе.
— По дороге из Бамберга в Цайль есть каменный мост, — объяснял Вильгельм. — Возле него — домик смотрителя. Лучшего места нельзя придумать. Вы обезоружите смотрителя и двух солдат, которые будут с ним. И станете ждать.
— Сколько у нас времени?
— Мало. Вечером, до наступления темноты, все прилегающие к Бамбергу дороги объезжает конный патруль.
И они ждали. Смотрителя и солдат Ханс связал, заткнул им рты тряпкой, спрятал в чулане. Полежат несколько часов и очухаются, ничего с ними не будет. Пусть отдыхают, пока поработает их арсенал. Два шлема и два нагрудника. Два пистолета и одна старая аркебуза. Три пороховницы и мешочек с двадцатью пулями. Если прибавить к этому пистолеты, которые привез с собой Томас, и их с Хансом шпаги, получается и вовсе не плохо.
Рогатку, перегораживающую путь, они протащили немного вперед. Карета доедет до нее и остановится. И тогда Томас, который спрячется в доме смотрителя, окажется у них позади, перекроет путь к отступлению. Что дальше? Несколько вопросов, чтобы удостовериться, что в карете находятся те, кто им нужен. Затем — выстрелы в лошадей.
Сорок ударов сердца.
— Не бледней, Альф, — сказал Ханс. Выглядел он довольно нелепо: криво сидящий нагрудник, слишком маленький шлем, старые, стоптанные сапоги. — Знаешь, как говорил в таких случаях мой отец? Швырнем камень — потом посмотрим, куда попадет.
Лицо Ханса было багровым от напряжения, на лбу выступили крохотные капли пота. Но он все равно улыбался, постоянно сдвигая назад тесный шлем с выступающим стальным гребнем.
— Отец участвовал в Юлихской войне[108], — продолжал он, — прослужил два года. Вокруг него людям резали жилы и дырявили черепа, а он вернулся целый и невредимый, и с кожей без шрамов. Наверное, это судьба — как думаешь? Кому-то суждено сдохнуть от обычной простуды, а кто-то невредимым пройдет по горящей земле.
Топот копыт. Предательски задрожал воздух.
— Они едут, — коротко сказал Томас, спрыгивая с седла и отводя лошадь в сторону. Свежий багровый шрам пересекал его щеку. — Двое всадников, двое на козлах.
— И еще один или двое в карете, — кивнул Альфред. — Они тебя видели?
— Нет. Я смотрел из укрытия.
— Хорошо. Как скоро они появятся здесь?
— Десять минут. Вряд ли больше.
Всадники показались на дороге через четверть часа. Береты с орлиными перьями, черные плащи епископской стражи с намалеванным огненно-рыжим кольцом. Усталые кони, отрешенные лица людей. Чуть позади тащился бурый, рассохшийся сундук арестантской кареты.
Альфред вышел вперед, поднял руку в кожаной солдатской перчатке.
— Стой!
Всадники натянули вожжи, придерживая лошадей. Тот, что ехал впереди, крикнул:
— Освободи дорогу, болван!
— Это с какой еще стати? — стараясь, чтобы голос звучал достаточно грубо и нагло, ответил Альфред. — Мостовую пошлину должны платить все!
108