— И не говори. Полное разорение. Нет нигде хорошей жизни. А ведь в нашем городке я считался неплохим шапочником. Сам катал войлок, сам шил бараньи шапки. Простые, нехитрые шапки. И кто их не носил в старые добрые времена! Ковырялся помаленьку. Имел на что купить себе кусок хлеба. Так нет же. Ох, твое горе мне! Есть же на свете лодзинские фабрики. Шьют они миллионами шапки, кепки, котелки, фуражки. Привезли и к нам такое добро. Ну все словно посходили с ума! На мои бараньи шапки никто уж и не смотрит! Франты! Терпел я месяц, терпел два, ну не стало мочи. Нет заработков, хоть кричи. А бывалые люди советуют: брось, Гуца, свои шапки. На них не прокормишься. Ищи лучшую долю…
— Колесишь, значит, по белому свету?
— Что поделать? Был вот в Баку…
— И на промыслах плохо? — недоверчиво спросил землекоп.
Шапочник заморгал красными веками:
— Кто скажет — хорошо? Что заработаешь, то и проешь. Вот! — он приподнял ноги, обутые в рваные сапоги. — С чем пришел, с тем и ушел.
— Пропиваешь?
— Я пропиваю? Ох, твое горе мне! Да там не только не выпьешь, а часто и не поужинаешь. Думаете, вру?
Он обвел жалостливым взглядом лица насторожившихся поденщиков из Карабаха.
— Нет, не врешь, — сказал человек в брезентовой куртке, — я сам в Баку нефть тартал и знаю, почем фунт лиха стоит, — и он густо посолил помидор.
Старик с отвислыми усами вынул трубку из беззубого рта и со вздохом проговорил:
— Если он такой молодой и уже знает цену лиха, что же тогда говорить мне, желонщику, который уже двадцать лет ходит на нефтяную каторгу?..
— Радуйся. Медаль дадут, — засмеялся землекоп.
— Какая тут радость, — отмахнулся старик. — Врагу моему такой старости не пожелаю.
Поденщики из Карабаха в тревоге переглянулись.
— Посмотрите на него! — старик трубкой указал на черномазого подростка. — Такому бы сидеть за партой, вместе с детьми татарских беков, грузинских князей, армянских купцов да русских чиновников. Но, на его несчастье, он сын не князя, не бека, не чиновника и даже не мастера. Габо беден, и все его богатство этот дырявый архалук, перешитый из отцовских обносков.
Старик погладил заплаты на длиннополой чохе мальчика:
— Я знаю его отца. То мой земляк Гиго Ладошвили, такой же горемыка, как и многие из нас. Трудно прокормить семью на жалком хизаньем[9] клочке. Вот его отец и сказал мне: "Возьми, Давид, с собой моего наследника. Авось он заработает себе на хлеб…"
Рабочий-тартальщик поднял голову и с улыбкой спросил маленького гурийца:
— И ты, бичо[10], захотел стать рабочим? А что у тебя тут в узелке?
— Мамины лепешки, — сконфуженно пробормотал Габо.
В эту минуту молчаливый русский подозвал к себе слугу духанщика и попросил чашку мацони[11]. Тот кивнул головой и вместе с тем сделал едва заметный предостерегающий знак. Русский не показал виду, что жест ему понятен. Он неторопливо стал шарить по своим карманам.
— Потерял что-нибудь? — насторожился долговязый.
— Табак забыл.
— Не беда. Вон им торгуют! — услужливо показал на окно работник духанщика.
Подсчитав медяки, молчаливый молодой человек попросил соседа присмотреть за шляпой и медленно направился к выходу. Долговязый сделал нерешительное движение, точно хотел встать, но, передумав, быстро подвинул к себе оставленную шляпу. На полях ее едва заметно поблескивала свинцовая пыль.
Довольный мгновенным осмотром шляпы, он поманил пальцем слугу духанщика:
— Стакан кахетинского. Да поживей, тетеря!
В духане по-прежнему стоял гул голосов. Поденщики шумно спорили: куда лучше ехать?
Долговязый более не слушал. Выпив вина, он стал с беспокойством смотреть на дверь. В его глубоко сидящих зеленоватых глазах появилось выражение досады и возрастающей тревоги. Как же! Сосед почему-то не возвращался. Наконец, охваченный крайним нетерпением, долговязый стремглав выбежал на улицу, но тотчас же вернулся. Окинув мрачным взглядом сидящих людей, он быстро направился прямо к персу:
— Где тот, который сидел вот там?
Хозяин духана испуганно таращил осоловелые глаза.
— Да, да, да, — бормотал он, не понимая, в чем дело.
— Что "да-да"? Я ведь спрашиваю…
— Ух! — перс схватился за свои мясистые щеки, — вспомнил! Такой толстый, с усами?
— Что ты мелешь? Он высокий! А волосы…
— Волосы? Знаю, — залебезил духанщик, поняв теперь, с кем имеет дело. — Волосы — каштан, бронза!
— Светлые! — рявкнул долговязый и, чувствуя на себе взгляды любопытных, буркнул: —Мне некогда стеречь его дурацкую шляпу!..
9
Хизаны — крестьяне, находившиеся в полной зависимости от помещиков и считавшиеся вечными арендаторами их земель.