Когда неизвестный молодой человек вышел из духана, на тротуаре, прижавшись к стене дома, сидел на корточках горбоносый парнишка в красной феске и раскладывал на лотке жалкий товар: дешевые сигареты и несколько горстей табака.
Увидев подошедшего, он весело крикнул:
— Табак отборный, кацо![12] Купи — век радоваться будешь!
Тот нагнулся над сигаретами и тихо сказал:
— Хачик советует уходить. Кажется, слежка. Скройся через тот пролом…
Вынырнув из пролома, молодой человек окинул внимательным взглядом улицу. Возле раскрытых лавчонок как обычно толпились покупательницы. Косынки, шапочки, чадры. На прилавках — яблоки, груши, овощи. По пыльной мостовой важно шествовал верблюд. По обе стороны его облезлого горба покачивались тюки чудовищных размеров. Между ними сидел равнодушный погонщик — желтобородый старик в грязном тюрбане. Увидев в тени деревьев извозчичью пролетку, молодой человек обрадованно кинулся к ней.
— К вокзалу! Скорей…
Еще не доезжая до вокзала, седок неожиданно протянул извозчику монету, соскочил на ходу и смешался с толпой.
Через минуту он деловито шагал по тротуару оживленной улицы, вновь внутренне собранный, спокойный, по-прежнему незаметно, но зорко вглядываясь в посторонних, ища лучшей возможности замести свои следы.
Мимо него проезжала конка. Он тотчас же вскочил в нее.
На следующей остановке в вагон вскарабкался хромоногий газетчик с сумкой на животе.
— Последние новости… Болезнь султана Абдул-Гамида… Жаркие бои у Порт-Артура… Ограбление в Сололаках… Последние новости…
Беглец покинул конку. На улицах по-прежнему было нестерпимо душно. Запыленный воздух, казалось, утратил всякую подвижность, застыл, отяжелел…
Неподалеку от горы Мтацминда[13] беглец услышал оклик, но не оглянулся. Оклик повторился:
— Да постой же, тамада!
Пришлось замедлить шаг. Что-то знакомое почудилось ему в этом голосе. Нагонял мужчина в изодранной одежде. Исхудалое лицо, обросшее густой черной бородой, вьющейся, как у ассирийца, только на первый взгляд показалось совсем незнакомым. А человек уже всматривался своими выпуклыми веселыми глазами в лицо "тамады" и с радостью бормотал:
— Узнал меня, дружище Герасим, узнал?!
Диво! Да ведь это Васо Шиладзе! С тех пор как они расстались, бывший паяльщик угодил в Метехский замок, а после отсидки был выслан в Сибирь.
— К счастью, мне удалось бежать с этапа, — рассказывал он. — Понимаешь, от самого Челябинска драпал на своих двоих!
Бахчанов предостерегающе сжимал локоть старого товарища и показывал глазами на прохожих.
По извивающейся тропе друзья взобрались на вершину горы.
Здесь дышалось легче. А какой горизонт! В прощальных лучах заката чуть розовела алмазная шапка далекого Казбека. По другую сторону неба клубилась и ползла пепельно-синеватая туча, быть может таящая в себе грозу и ливень. На город, втиснутый в котловину, уже ложились вечерние сумерки, хотя еще отчетливо виднелись контуры древних церквей, развалины крепости на Сололакском гребке, темная лента Куры и вспыхивали зелеными молниями автогенной сварки черные окна железнодорожных мастерских, Васо любовался первыми мерцающими огоньками и без умолку говорил. Неволя почти не изменила батумского паяльщика. Он был таким же веселым, подвижным и разговорчивым, каким его раньше знал Бахчанов. И, как ни сурова была недавняя тюремная жизнь, Васо даже оттуда сумел унести яркие воспоминания.
— Ах, тамада, каких я там видел великанов духа! Виктор Курнатовский… Ладо Кецховели… Орлы, запертые в клетку! Бывало, начнет Виктор Константинович рассказывать про свои встречи с нашим Лениным в минусинской ссылке — слушаем, не шелохнемся. Или как он вдруг вскинется против анархистов да эсеров (были в камере и такие!), тут для нас, рабочих, что ни дискуссия — то школа!
Васо отыскал глазами черный силуэт тюремного замка на отвесной скале и со вздохом покачал головой:
— Недолго мы радовались друг другу. Скоро нас снова развели по одиночкам. Ты, конечно, знаешь, как царские палачи скосили неистового Ладо. Что тогда делалось в старых, видавших виды Метехах! Кажется, от одних только наших ударов в стены, в пол, в двери готова была развалиться эта проклятая тифлисская Бастилия!
Он еще раз кинул взгляд на мрачный замок и продолжал:
— И вот я снова на воле среди вас, действующих и борющихся, дорогой тамада. Но расскажи же, как ты жил-поживал все это время. Я ведь хорошо помню, как тебе поручили распространять прокламации среди солдат.