На ступеньках шаткой деревянной лестницы сидел неизвестный в распахнутом пальто и, поставив в ногах корзину, курил. Концы его красного шарфа трепыхались от сильного ветра, смешанного со снежной крупой. Увидев идущих к нему, человек поднялся, отбросил папиросу и приветственно помахал рукой. К удивлению Бахчанова, Тынель кинулся к неизвестному с ликующим возгласом:
— Людек! Дорогой мой! Какими судьбами?
Оба крепко обнялись и расцеловались.
— Знакомьтесь, Валерьян Шарабанов, мой земляк Людвиг Ланцович. С ним мы не виделись долгих одиннадцать месяцев. Ах, Людек, — обратился он к Ланцовичу, — а я уж было и надежду потерял увидеть тебя.
— Отвечаю тебе, друже, как всегда хорошо запомнившейся мне строчкой из Словацкого: "Заклинаю живых — пусть надежд не теряют".
Тынель и на Кавказе ухитрялся разыскивать своих земляков и в беседе с ними отводил душу. Обычно он встречал либо чиновников, не разделявших его патриотических чаяний, либо коммерсантов, которым все равно где торговать, лишь бы была выгода. Для них слово "Польша" или "неподлеглость" [16] не имели того значения, что для Тынеля. Ланцович же не принадлежал ни к чиновникам, ни к купцам. Он был рабочим, монтером по профессии. Он не разделял узконациональных увлечений Тынеля и часто в пылу спора клеймил их как "типично шляхетские, мелкобуржуазные предрассудки".
Тынель кипел, спорил, но не обижался. Для него Ланцович был тем прямым и честным человеком, который по-своему рассуждал о судьбах родной страны.
Что же сблизило этих, казалось бы разных, людей? Прежде всего — глубокое взаимное уважение, которое переросло со временем в большую и прочную привязанность друг к другу. Дружба двух поляков, оказавшихся на чужбине, началась со случайной встречи в Эривани. Тынель был приглашен реставрировать росписи купола здешнего собора, а Ланцович бродил по городу в поисках любой работы. До этого он работал в Лодзи электромонтером. Безработица, локауты, черные списки заставляли мятежного лодзинца странствовать из города в город. Так он попал на нефтяные промыслы.
В Черном городе на Ланцовича, как на одного из горячих ораторов, выступающих против самодержавия и капиталистов, обращает внимание тайная полиция. За Ланцовичем начинается охота. Перед ним выбор: либо попасть в Баиловскую тюрьму, либо погибнуть под ударом ножа подосланного охранкой наемного убийцы.
Ланцович предпочитает тайно вернуться на родину в Лодзь.
— И не ради того, чтобы спрятаться и смириться, — объяснил он Тынелю причину своего решения, — а чтобы передать стачечный опыт моим землякам-лодзинцам, только с одной существенной поправкой. Видишь ли, в бакинском пекле наш брат бастует безоружным, поэтому в него безбоязненно палят войска. Мы же в Польше возьмем в руки ружья и сабли. Не хватит этого добра, тогда, по примеру обуховских братьев, возьмем в руки булыжники. Более того. Построим баррикады, как делали это французские рабочие в знаменитые июньские дни сорок восьмого года!
— Только начните — мы поддержим! — вырвалось у восхищенного Бахчанова.
— Учти, Людек, это говорит русский, и тоже по духу повстанец! — многозначительно заметил Тынель.
— Отлично. Я никогда не сомневался, что рабочая Русь всегда поддержит рабочую Польшу! — с этими словами Ланцович улыбнулся Бахчанову и дружески сжал его локоть.
— Однако как же ты нашел меня? — дивился Тынель.
— Да я частенько вспоминал тебя, друже, — шутил Ланцович, — ты ведь у меня сидишь в самых печенках! А узнать, где ты живешь, просто: в каждом полицейском участке имеется твой адрес.
Перед отъездом из Эривани лодзинец дал Эдмунду срисовать с себя эскиз для головы Людвига Варынского, основателя первой в Польше рабочей революционной партии "Пролетариат", умершего в застенках Шлиссельбурга. Тынель находил, что в чертах лица Ланцовича есть какое-то сходство с Варынским: почти такой же тонкий красивый нос с горбинкой, такие же сухие острые скулы и рыжеватая бородка.
За обедом, обнимая сидящего рядом с ним Бахчанова, он шутливо говорил:
— Вот и у меня появились настоящие друзья из числа "москалей".
Ланцович сквозь дым одобрительно кивал:
— Если так, поздравляю. Ведь раньше ты думал совсем иначе. Мы спорили, но что могло убедить не в меру хлебнувшего из чужой чаши?
Повстанец по натуре, причем более последовательный, чем Эдмунд Тынель, Ланцович сразу расположил к себе Бахчанова.
— Счастливый, — с грустью вздыхал художник, — ты будешь драться на баррикадах, а я, вероятно, не доживу до того светлого часа, — и он раскашлялся в платок.