— Постой, постой, што ты городишь, дурачина?
Схватившись за подлокотники кресла, Габильх подался всем туловищем вперед и смотрел немигающими глазами на доносчика.
— Князь с горлодерами? Подбивать на бунт? Ты пьян или… — он постучал себя по лбу указательным пальцем. — О! da hört der Gurkenhandel aus![21]
— Ваше высокоблагородие, могу хоть под присягой…
— Князь Гуриели? Не может быть! Ты што-то спутал, голубшик.
Нутрянкин скороговоркой продолжал излагать свои наблюдения за поведением офицера, так расхваленного генералом Алихановым. У Габильха теперь не оставалось сомнения в том, что его тайный агент сообщает неопровержимые факты, обличающие князя Гуриели.
И все-таки в глубине своего сознания Габильх испытывал страх службиста-карьериста, страх перед необходимостью пойти против человека из высшего света, пользующегося милостями самого генерала. Барон заколебался. Хитрый фельдфебель понял, что барон сейчас в гневе и может просто выгнать его вон. Нутрянкину казалось, если он приведет еще какие-нибудь веские доказательства, то князю несдобровать.
— Ваше высокоблагородие, можно допросить свидетелей. Есть такие. Нижние чины. Ни в чем не замешанные. Федюев, кашевар… Потом взводный Архип-чук и этот умница…
— Кто умница?
— Турейко, бывший вестовой штаб-ротмистра Нечихрякова.
— Который сиги возил?
— Так точно. Он и сейчас возил бы, да их благородие не желают. А за Турейко ручательство даю: он ни в какую политику. Ему бы только услужить начальству. Оттого и крутится возле их благородия.
— Гут! Зоей каналью.
— Слушаю, ваше благородие. Федюева тоже изволите вызвать? Он видел, как на кухне шушукались.
— Зови.
— Хорошо бы и Матахова, ваше высокоблагородие. Он ведь многое слыхал, по ночам подслушивал ихние разговорчики…
— Пусть пока сидит гауптвахта. А ты не замечал: князь выпиваль не много? У них тут принято. Может, нетрезвые, а?
— Никак нет, ваше высокоблагородие. Их благородие завсегда тверезые.
— Ну-ну, ступай.
Нутрянкин круто повернулся и направился к выходу все тем же "гусиным" шагом…
Поручик Крашенников просунул свою узкую надушенную голову в палатку "князя Гуриели".
— Письмо милой строчите? Завидую. А я сегодня дежурю. Такая подлость. Приказано вот вызвать вас к барону. И немедленно. Адье!
Когда поручик ушел, Камо оделся и направился к Габильху в состоянии внутреннего напряжения и настороженности. Бахчанов, как обычно, приготовился его сопровождать, но Камо, подумав, сказал:
— Оставайся в лагере. Будь среди нашей осевой группы. Если я не вернусь — действуй, как мы условились с Богданом и Муравьем…
В ожидании князя барон Габильх сидел со зловещим видом. К глазу был вскинут монокль, что являлось плохим признаком для подчиненных: надо ждать "грозы". Но ощущение подстерегающей опасности стало особенно очевидным, когда "князь" увидел рядом с лицом барона длинное и всегда бесстрастное, почти неживое лицо подполковника фон Шмольца. Этот молчаливый курляндский дворянин, прославившийся своими жестокостями в должности начальника каторжной тюрьмы, а затем начальника уездного жандармского застенка, с первого же дня отнесся к "кавказскому князю" с подчеркнутой неприязнью. Камо и не подозревал, что впал в немилость фон Шмольца исключительно из-за зависти, рожденной хвалебными словами барона о князе. Шмольц ревниво относился к новым любимчикам Габильха. И он искал удобного момента, чтобы "подложить свинью" князю.
Габильх, не отвечая на приветствия "Гуриели", сразу приступил к допросу. Почему князь ничего не докладывает о безобразных политических разговорчиках среди нижних чинов? Почему во взводах читают запрещенную литературу? Почему не принимаются меры против тех, кто агитирует за солдатскую забастовку? Почему арестован Матахов?
Габильх сердито тряс головой, отчего спадал монокль, и барону приходилось неоднократно поправлять его.
Не глядя в сторону подполковника Шмольца, но чувствуя на себе его неподвижный взгляд, "князь" стал оправдываться. Да, он очень сожалеет, что не посадил под арест того человека, который осмелился на него навести клевету.
— Кто же такой, по-вашему, мог оклеветать мой официр? Назовите имья того мерзавца, и я — auf Ehre[22] с ним разделаюсь! — кипел Габильх.
— Едва ли нужно расправляться с тем человеком, — сказал Камо своим неподражаемо спокойным тоном, — он очень полезен престолу, умеет хорошо подтягивать солдат, хотя и изрядный болван.