Когда Воронцов-Дашков остался один, он выглянул в окно и громко позвал высокую полную даму, занятую поливкой цветов. Она подошла к окну и облокотилась на подоконник.
— Кончилась аудиенция?
— Только началась, Элизабет. А я уже изнемогаю.
— Вы действительно выглядите усталым, мой друг. Вам бы перебраться в Коджоры, на свежий воздух.
Он схватился за голову и трагическим тоном сказал:
— Митинги, забастовки, бунты… Какая жизнь! Какая жизнь! Тут, кажется, каждый камень пропитан ненавистью к трону. Ах, с каким бы я удовольствием уехал отсюда, только не в Коджоры, а в Баден-Баден!
— Но ваше участие в заседании государственного совета…
— Вот еще милое занятие! — ядовито подхватил он. — Ну что за интерес, прелесть моя, выслушивать там вздорные прожекты Булыгина? Нет, вы, Элизабет, не представляете себе, как они все там поглупели и перетрусили.
— Зато над всеми ними мудрость монарха. Его воля, мягкость, доброта.
— Пустое. Воли нет, ума и подавно, а ласковым коварством Александра Первого обогнал!
— Pas possible[23]. О чем вы говорите? Это так ужасно слышать!
— Еще ужаснее знать, — раздраженно возразил Воронцов-Дашков, — что в нем, в этом царствующем молодом человеке, как в типе худших Романовых, выражено все отталкивающее, начиная от курносого профиля Павла Петровича до трусливого тщеславия Николая Павловича.
— Надо думать, что все это искупается умом и решительностью таких государственных советников, как вы. Разве не под вашим управлением Кавказ — крепкая скала самодержавного порядка?
Воронцов-Дашков притворно закрыл лицо ладонью:
— Ангел мой, вы бы хоть не смешили меня. Кавказ… скала!
Он сделал вид, что готов горько рассмеяться, но не рассмеялся, а только нахмурился:
— Да, конечно, скала. Только Тарпейская. Не с нее ли слетел в отставку мой несчастный предшественник?..
Звякнув шпорами, у порога остановился адъютант.
— Угодно ли вашему сиятельству посмотреть свежую почту?
Воронцов-Дашков изобразил на своем нервном лице гримасу страдания и недовольства.
— Думбадзе, голубчик, ты меня уморишь своими бумагами. Что там еще?
— Ночные депеши, ваше сиятельство.
Адъютант подал пакет и вышел. Наместник разорвал один из конвертов и все с той же гримасой недовольства стал читать бумагу. При этом он фыркал, топорщил усы и бормотал: "Ну, я так и знал… Ну конечно! Вот ослы… Вот идиоты" — и, наконец, швырнул бумагу на стол:
— Дикий казус! Что теперь скажут в Петербурге?..
— Опять неприятность?
— Неделю тому назад мне подали рапорт одного из отпрысков былых гурийских повелителей. Ваше высокопревосходительство, писал он, прошу дать мне, как бывшему офицеру, войско, и я заставлю мужиков проклясть судьбу. На коленях они станут упрашивать, чтобы им вернули крепостное право. И все в таком роде…
— Какой ретроград!
— Но молодчина же! Написал от души. Я согласился с Алихановым, что такого преданного человека следовало бы рекомендовать барону Габильху. Пусть держит при деле. Получив мое предписание, Гуриели выехал в Поти. Однако где-то на полдороге его схватили повстанцы, отобрали бумаги, и один из них с ужасающей дерзостью предъявляет бумаги князя. Остзейский барон, человек безусловно верный государю, но недалекий, к тому же очень плохо разбирающийся в здешней обстановке, любезно принимает самозванца. Нетрудно себе представить, какой случился бы скандал, если бы Гуриели не спасся. Сейчас мистификация, конечно, разоблачена, но барона хватил удар, а главное, в полку полнейшая деморализация.
— А что же с теми революционерами?
— Ничего особенного. Мавр сделал свое дело и ушел.
— Какая замечательная дерзость! Согласитесь, мой друг, что в наш серый век не так уж много смелых и романтичных людей.
— В том-то и несчастье, сударыня, что героями нашего так называемого неспокойного серого века являются люди, подобные тем, которые едва не отвоевали у простофилей офицеров сотни вооруженных солдат, а сейчас пытаются всеми силами вооружить города и селения.
— Странно. Образы каких героев могли побудить их стать на столь опасный путь? Что они читали?
— А зачем им читать о том, что они предпочитают сами разыгрывать в жизни?..
В это время снова появился адъютант.
— Ну, что там еще? — с досадой спросил наместник.
Адъютант доложил о прибытии представителей "общественного мнения".