— Я не помешаю? Хотел напроситься к тебе на ужин.
— Ну… я бы, конечно, с удовольствием, но я вас не ждала и… я немного больна… Жана нет дома… Я отпустила служанку, а сама вместо ужина выпила стакан молока прямо в постели.
По мере того как она говорила, к ней возвращалось самообладание, и она сумела придумать вполне правдоподобную историю: у нее был легкий грипп… Впрочем, дотронувшись до ее рук и щек, я сам смогу убедиться, что у нее высокая температура… Служанка отправилась в городок навестить дочь и не вернется до завтра. Ей очень неловко. Она не сможет угостить меня приличным ужином, но если я смогу удовлетвориться глазуньей и фруктами… Впрочем, она не приглашала меня зайти. Совсем наоборот. Она решительно загораживала собой дверь, и подойдя еще ближе, я почувствовал, как она дрожит всем телом. Мне стало жаль ее.
— Глазунья меня никак не устроит, я очень голоден. В любом случае, я не хочу тебя больше держать на холоде: ветер ледяной. Иди ложись, девочка моя. Я зайду в другой раз.
Что мне еще оставалось? Я ей не отец и не муж. Честно говоря, я сам в молодости слишком часто предавался безумствам, чтобы иметь право сурово судить других. А как прекрасны эти любовные безумства! Не говоря уже о том, что обычно за них так дорого платишь, что не следует их скупо отмеривать ни себе, ни другим. Да, за них всегда приходится платить, и нередко самые ничтожные удовольствия идут по самой высокой цене. Как говорится, коготок увяз — всей птичке пропасть. Разумеется, это неслыханная дерзость — принимать мужчину в супружеской спальне, но в то же время — какое наслаждение провести ночь в объятиях любовника, слушая журчание речки за окном и поминутно замирая от страха. Но кого же она поджидает?
Я сказал себе: «Вернусь в Кудрэ, старик Декло даст мне бокал вина и кусок сыру, и если ухажера там уже нет, не исключено, что он-то и играет роль любовника, как здесь, так и там. Красивый парень. Декло слишком стар, а у бедного Жана еще до свадьбы был вид рогоносца. Так ему на роду написано, ничего не поделаешь».
Колетт вызвалась проводить меня до опушки леса. Время от времени она спотыкалась о камни и хватала меня за руку. У нее были ледяные ладони.
— Ну, иди же. Ты простынешь.
— Вы не обижаетесь? — спросила она и, не дожидаясь ответа, тихо добавила: — Когда увидите маму, прошу вас, ничего ей не говорите. Она подумает, что я серьезно больна, и будет беспокоиться.
— Я ей вообще не скажу, что тебя видел.
Она бросилась мне на шею:
— Я вас обожаю, дядя Сильвио! Вы все понимаете.
В этих словах уже содержалось полупризнание, и я почувствовал, что мой долг — предостеречь ее. Но стоило мне произнести слова «муж», «ребенок», «дом», как она отпрянула и закричала с ненавистью и страданием в голосе:
— Знаю, знаю, все знаю! Но я не люблю своего мужа! Я люблю другого. Оставьте нас в покое! Это никого не касается, — с трудом выговорила она и скрылась так быстро, что у меня не осталось времени закончить свою речь.
Какой странный вид безумия! Любовь в двадцать лет напоминает внезапный жар, бред. Но она проходит, едва оставляя о себе воспоминания… Мимолетное буйство чувств… Перед этим пламенем мечты и желаний я чувствовал себя таким старым, таким холодным и мудрым…[29]
Дойдя до Кудрэ, я постучал в окно столовой и сказал, что заблудился. Старик, который знает, что я с детства брожу по его лесу, не посмел отказать мне в ночлеге. Что касается ужина, то я вел себя без особых церемоний и отправился на кухню попросить у служанки супа. Она налила мне полную тарелку, отрезав сверх того огромный кусок сыру и краюху хлеба. Я вернулся с едой к огню. Комната была освещена только пламенем камина, так как хозяин экономил электричество.
Я спросил, где Марк Онет.
— Ушел.
— Он с вами ужинал?
— Да, — проворчал старик.
— Вы часто его видите?
Он притворился, что не слышит. Его жена сидела неподвижно, держа на коленях шитье. Он грубо окрикнул ее:
— Что, уже притомилась?
— Я не могу шить в темноте, — ответила она тихим безучастным голосом. Затем обратилась ко мне: — Ну что, в Мулен-Неф кто-нибудь был?
— Не знаю. Я туда не дошел. В лесу было так темно, что я бы ни за что не нашел дорогу. Боялся угодить в пруд.
— Значит, в лесу есть пруд? — прошептала она, и, взглянув на нее, я увидел на ее лице улыбку, в которой отразились и насмешка, и затаенная радость. Затем, бросив шитье на стол, она застыла, сложив руки на коленях и опустив голову.
29
Здесь заканчивается текст, напечатанный Мишелем Эпштейном; последующая часть романа была обнаружена лишь в 2005 году. (