Сан-Стефано (San Stefano, греч. Hagios Stephanos, по имени
визант. монастыря) деревня в 15 км к западу от Константинополя,
у Мраморн. моря; 2 тыс. жителей; 19 февраля 1878 заключён здесь
мирный договор между Россией и Турцией, значительно изменён
Берлинским конгрессом.
ГРАФ ИГНАТЬЕВ. ГАБРОВСКИЙ ПРОХОД (ШИПКА)
Январь 1878 года
После очередного толчка громадный известняковый валун пошатнулся и со скоростью почти 200 метров в секунду ринулся вниз. Ударив по участку горного склона, камень обрушил вслед за собой громадный пласт непрочного переметённого снега. Он с головой накрыл крытую повозку, погребя под собой ездового и идущих рядом солдат. От резкого удара переломилось дышло. Правая пристяжная лошадь в испуге рванула вперёд, отчаянно, с хрипом, рвя постромки, стала валиться в пропасть, потянув за собой кибитку.
При сигнале опасности, а в данном случае резком звуке, в кровь выбрасывается адреналин, мышцы напрягаются, готовятся к бегству или борьбе. Гормон стресса — адреналин буквально наэлектризовал Игнатьева. Его бросило в пот, во рту пересохло, тело, казалось, одеревенело. Было трудно дышать, так как лицо и дыхательные пути запорошило снежной пылью. «Господи, спаси и сохрани!» — эти слова мелькнули в голове зарницей, пока он пытался выпростать руки из пут тяжёлого овчинного полушубка.
Инстинкт самосохранения подсказал — прыгать в противоположную от пропасти сторону нельзя — утянет вместе с кибиткой, смещавшейся с каждой секундой вниз. Выбив со второго удара сапогом дверцу, Игнатьев вывалился из кибитки набок, упав на скользкий карниз, образовавшийся на контрфорсе скальной стены. В следующую секунду лошадь сорвалась с карниза, а кибитка, с хрустом треснув, полетела за ней, едва не зацепив задним колесом пассажира.
Его руки тщетно цеплялись за лёд, срывая ногти в кровь, в попытке найти хоть какую-то опору, чтобы избежать этого страшного центробежного движения. Хрупкий наст неожиданно подломился, и ноги, попав на каменную крошку, заскользили вниз. Когда отчаявшийся человек уже был готов отдаться страшному потоку, неминуемо влекущему за собой, судьба послала точку опоры в виде обледеневшего куста под склоном — там, где начинался ледяной жёлоб с острыми пиками скал. Не в состоянии притормозить, Игнатьев в последний момент мёртвой хваткой вцепился в его костлявые ветки, чуть не выдернув плечевой сустав. Говорят, именно так утопающий хватается за соломинку. Эта соломинка, точнее обледеневшие ветки колючего можжевельника, не дали ему упасть в бездну. Только сейчас он смог перевести дыхание, осмотреться, унять зябкую дрожь. И посмотреть вниз. Ощущение было жутковатое — над чернеющим провалом оседала мелкая снежная пыль. Перед глазами возникли лица его жены Катеньки и детей. «Милые мои, родные», — беззвучно шептали губы…
Казалось, что прошла целая вечность, пока над карнизом не показались две головы в мохнатых шапках. «Держись крепче, ваше благородие!» — заорали сверху. У него сразу отлегло от сердца. Вниз упала верёвка со стремечком. Спасительная верёвка болталась на уровне глаз, но Игнатьев так и не смог расцепить руки, будто приросшие к ледяным веткам. Через несколько минут на импровизированной лебёдке к нему спустился один из солдат с вздёрнутым носом и озорными глазами. На Николая Павловича, непривычного к табаку, пахнуло крепким запахом махорки и разгорячённым от спуска мужицким телом. Солдат сноровисто, на весу, обвязал туго верёвку вокруг его тела и помог вставить ногу в стремечко.
— Жить ещё будем, вашблагородие, — по-отечески хлопнув Игнатьева по плечу, сказал солдат, показав жестом своим товарищам наверху: мол, пора тянуть. Соединёнными усилиями не без труда путешественника вытащили на подошву скалы…
Горбоносый болгарин-помак[1]долго всматривался вниз, пока до конца не осела снежная пыль, поднятая лавиной. На нижней террасе копошились русские солдаты, растаскивая вручную завалы из камней и разгребая снег. Коляски нигде не было видно.
— Аллах сизе гисмет елесин Иншаллах! Собаке — собачья смерть! — смачно сплюнув, сказал горбоносый, обращаясь к своему низкорослому спутнику, напоминавшему маленького злобного снеговика в громадном тулупе. Глаза его в ответ хищно сверкнули: