Баопу-цзы сказал: «Именно отсюда и видно, что взгляды, которых мы придерживаемся, определены естественностью и предпочтения человека имеют неизменную природу: с такой позиции и посмотрим на это. Чжун-ни понял, что господин Лао погружен в сокровенную тайну и достоин почтения и изумления, но вместе с тем он сам не мог черпать и пить из этого источника чистой пустотности. Ведь корень и источник — великий предок всего исходит из того, что вне неоформленного, и вступает в то, что пребывает внутри высшего Дао-Пути. А Конфуций, получая знания, был способен остановиться только на мирских делах отношений между людьми. Как же мог он в таком случае искать законы бессмертных? В своих раздумьях он щедро черпал из глубин своего сердца, сосредоточиваясь на преображении людей через обучение, но не проявлял никакого интереса к магическим искусствам. Хотя Чжун-ни и был совершенным мудрецом относительно мирских дел, он не был способен погрузиться в безмолвие сокровенной чистоты и в самом себе хранить недеяние. Поэтому Лао-цзы и вразумлял его, говоря: «Самые ценные товары глубоко прячут, чтобы они казались пустыми и несуществующими, а благородный муж, наделенный всей полнотой Благой Силы-Дэ, кажется похожим на глупца. Прошу вас, сударь, отказаться от присущего вам духа гордыни и от множества страстей, отбросить влечение к женщинам и стремление к пороку, ибо от всего этого не будет пользы для вашего тела»[348]. Из этих слов достаточно ясно, что Чжун-ни не избежал омраченности от вульгарных чувств и отнюдь не был тем человеком, который мог бы учиться пути бессмертных.
Ведь Конфуций жил то здесь то там, разъезжал повсюду, активно пытался исправить свою эпоху, смотрел вверх и печалился о том, что не слышит крика феникса, смотрел вниз и радовался, что он подобен несъедобной тыкве[349]. Его волновала жажда купли и продажи своего таланта, тревожили мысли о человеке с плетью, ищущем богатства[350]. Как же в таком случае он мог бы отбросить дела и подвиги этого мира и посвятить свою жизнь совершенствованию в искусстве пестования жизни, требующему покоя и уединения?»
Некто спросил: «Что проще, а что труднее — конфуцианство или даосизм?»
Баопу-цзы ответил: «Конфуцианство — это трудное в легком, а даосизм — это легкое в трудном. Вот что трудно в даосизме: отказаться от общественных связей и привязанностей, пренебречь семейной жизнью с женой и детьми, забыть о славе и почестях, отринуть доходы и пожалования, перестать глядеть на блеск роскоши и слушать праздный трезвон, пребывать в пресности простоты и чистоты, считая благим лишь сохранение своей собственной природы, не смущаться от клеветы и не веселиться от хвалы, не желать жить в знатности, не стыдиться пребывать в нищете.
А вот что легко в даосизме: не надо наносить визиты с поздравлениями или соболезнованиями, можно не обращать внимания на критические взгляды и осуждение окружающих, можно не утруждать свой дух изучением семи канонов[351], не заботиться о следовании календарным циклам, можно не беспокоиться об астрологических прогнозах и бедах, обусловленных звездами, и не утруждать свой разум изучением изящной словесности, можно свести к минимуму все тревоги и всемерно увеличить гармонию жизненной силы пневмы, можно пребывать в недеянии и отказаться от докучливых помыслов, а также ничего не бояться и ни о чем не печалиться. Вот почему и говорится о легком внутри трудного.
В практике конфуцианского совершенствования все построено на обязательном следовании свершенным в прошлом деяниям. Здесь для всего есть свое правило — когда выходить, а когда оставаться на месте, когда говорить, а когда молчать. Если вам нужен конфуцианский учитель, вы спокойно можете найти его практически в каждом доме, а если вы читаете текст, то сразу же найдется много ученых комментариев и разъяснений, чтобы рассеять возникающие у вас сомнения. Вот что легко в конфуцианстве.
Ловить глубокое и направляться к удаленному и одновременно следовать и подчиняться классическим нормам и установлениям, постигать смысл «Схемы из Реки» и «Письмен из Ло»[352] и изучать бесконечное множество мнений мыслителей ста школ, накапливать добродетель и распространять ее по городам и весям, исчерпывать преданность и незапятнанность на службе государю, уметь понимать знамения, ниспосылаемые небесами, поднимая голову, и постигать природу ветров и облаков, опуская голову[353]. Если не знать даже одного из этих дел, то окажешься некомпетентным, и если произнести даже одно неправильное слово, то никто уже не будет делать различия между хулой и хвалой относительно такого человека. Надо стремиться, чтобы каждый твой поступок и каждый шаг стал бы образцом для всего поколения и каждое твое слово стало бы передаваться по всей Поднебесной. Вот что трудно в конфуцианстве. Вот почему и говорится о легком внутри трудного.
348
Можно также перевести «не будет пользы для вас самого»: слово
349
В «Суждениях и беседах» («Лунь юй») Конфуций жалуется на судьбу в следующих выражениях: «Феникс не появляется, река Хуанхэ не дарует больше чудесных схем (имеется в виду план «Хэ ту», о котором см. коммент. 15 —
350
Имеются в виду следующие места из «Суждений и бесед»: 1) «Цзы-гун сказал: «Допустим, у человека есть прекрасный нефрит. Как с ним поступить — завернуть и спрятать в шкатулке или постараться выручить за него цену повыше?» — «Продать его, продать, конечно же сбыть с рук! Я сам человек, ждущий покупателя»» (IX, 12; имеется в виду стремление Конфуция «продаться» — получить высокий государственный пост). 2) «Богатство — это то, что следует искать, и я не отказался бы от него, даже если бы мне предстояло для этого стать просто мужем с плеткой в руке» (то есть возницей; VII, 11).
351
Обычно говорится о «пяти канонах» (
352
Имеются в виду загадочные схемы (круглая и квадратная, представляющие собой соединенные черные и белые кружки) «Хэ ту» и «Ло шу», увиденные мифическими Фу Си и его министром Цан Се (Цан Цзе) на спинах волшебной черепахи и драконолошади. Обычно ассоциируются с двумя порядками («Фу-си» и «Вэнь-вана») восьми триграмм (
353
Опуская и поднимая голову и созерцая «небесные письмена» и «строение земли», император Фу-си постиг природу «перемен» (