В такие времена государи и подданные меняются местами, отцы и дети угрожают друг другу оружием. В результате преданными и справедливыми начинают считаться те, кто губит свое государство, а славу сыновнепочтительных чад стяжают те, кто разрушает свою семью. Когда повсюду моры и эпидемии, тогда шаманы-целители и врачи повышаются в цене, когда Дао-Путь и его Благая Сила-Дэ забыты и заброшены, тогда конфуцианство и моизм приобретают всеобщее уважение. Если так посмотреть на этот вопрос, то легко увидеть, что первичнее, а что вторичнее, конфуцианство или даосизм».
Некто спросил: «Некогда такие совершенные люди, как Чисун-цзы, Ван Цяо, Цинь Гао[486], господин Лао, Пэн-цзу, У Чэн-цзы и Юйхуа-цзы[487], служили миру и вовсе не собирались скрыться в заоблачной дали. Но уже со следующей эпохи все мужи Дао-Пути неизменно стремились порвать с мирской жизнью и скрыться в уединении как отшельники. Почему это так?»
Баопу-цзы сказал в ответ: «Эпоха древности была проста, безыскусна, изощренность и фальшь тогда не дали еще даже ростков. Поэтому те, кто верил в Дао-Путь, усердно изучали его, а не верившие в него помалкивали, вот и все. Клеветнические речи не произносились их устами, а вредоносные помыслы не томили их грудь. Таким образом, совершенные люди тогда могли тихо и спокойно жить среди людей и у них не было оснований уходить и скрываться в удаленном уединении, вот и все. Чем более ничтожными становились нравы обывателей последующих времен, тем глубже делалась распространяемая ими фальшь. Сокровенное и пресное постепенно изменялось и приходило в упадок, а клики и группировки нечестивых обывателей преумножались, и тогда не верящие в Дао-Путь люди возлюбили наветы и клевету и стали называть истинное и праведное нечистым и ложным. Они даже заявляли, что и учение святых-бессмертных — пустые побасенки, которые морочат голову народу или взбунтовывают народ. Тогда уже мужи наивысших способностей стали просто стыдиться жить среди таких людей.
Выдающиеся мужи прежних времен были таковы, что они пресекали даже нарождавшиеся признаки зла и защищались даже от малейших примет злонравия. Как только они видели внешние проявления дурного, они сразу же уходили прочь, ночью — не дожидаясь рассвета, днем — не дожидаясь заката; так поступали они, завидев слабейшие намеки на зло. Как только в Чжао был причинен вред Мин Ду, Чжун-ни тотчас же велел готовить колесницы к отъезду[488]. Еще не было поднесено сладкое вино, а учитель Му уже шагал прочь под звездным небом[489]. Сказав: «Их много, а я один», — Хуа Юань отослал своих людей[490]. А тем более насколько труднее захотеть жить среди таких людей мудрому и просвещенному мужу, занимающемуся делами странными и удивительными? Ведь если река обмелеет, а водоем засохнет, то и драконы не смогут в них плавать. Если гнезда разорены, а яйца выкрадены, то и благовещие фениксы не станут собираться в стаи. Если в доме говорят злое, то и чудесные чайки не спустятся вниз. Если скосить траву весной, то осенью не вырастут грибы[491].
Как же в таком случае не вознестись на облаках и ветрах в небесные выси и не скрыться в местах сокровенного безмолвия мужам, обладающим Дао-Путем, когда мирские обыватели возводят хулу на праведное и позорят превосходное? В горах и лесах нет Дао-Пути, но только обладающие Дао-Путем могут войти в них. И делают это они не потому, что там есть Дао-Путь, а в миру его нет, а исключительно потому, что хотят удалиться от мерзости и зловония мира обывателей и сохранить свою чистоту и непорочность. Ведь когда человек входит в девять покоев[492] для занятий медитацией и созерцанием, визуализации истинного Одного, предназначенной для созывания божеств, то его никак не порадует пустая болтовня и шум и он не захочет смешаться с пылью и грязью мира. Муж, изготавливающий великое снадобье золотого раствора и перегнанной киновари и готовящий посредством плавки летучую эссенцию восьми минералов, также постарается избавиться от глупой болтовни невежд.
Если профаны и обыватели будут смотреть на такие дела, то сиятельная одухотворенность не снизойдет с высот и великое снадобье, которое даос готовит, не получится. И это не малый запрет. Те мужи, которые оставались среди людей, зачастую страдали от чиновников, наслушавшихся клеветнического вздора ничтожных людишек, и претерпевали гонения и наказания, или же родные и друзья мешали им, докучая поздравлениями и соболезнованиями. Ничего подобного не бывает у живущего в уединении отшельника, отвергшего суету и полностью избавившегося от этих смердящих крыс. Так разве нет у них основания для того, чтобы бежать от мира в глушь и даль и скрываться в пещерах недоступных гор?»
487
Приведем цитату из даосской канонической «Книги отверзания Небес Высочайшего Государя Лао» («Тай шан Лао-цзюнь кай тянь цзин»), сохранившейся в даосской антологии XI в. «Семь грамот из облачного книгохранилища» («Юнь цзи ци цянь», цз. 2; составил Чжан Цзюнь-фан; сам текст относится, видимо, к эпохе Лю-чао III-VI вв.): «Во времена императора Фу-си Государь Лао снизошел на землю как Учитель и принял имя У Хуа-цзы, но некоторые называли его Юйхуа-цзы. Во времена императора Яо Государь Лао снова снизошел на землю и стал Учителем, и его стали звать у Чэн-цзы».
488
Имеется в виду эпизод из биографии Конфуция в «Исторических записках» Сыма Цяня. Узнав о смерти Мин Ду, уважаемого им человека, Конфуций грустно смотрел на прекрасные струящиеся воды реки и сетовал, что ничем не мог помочь умершему, ибо такова была его судьба.
489
В «Жизнеописании чуского Юань-вана» из «Истории Хань» рассказывается, что Юань-ван, принимая знаменитых старцев, всегда хорошо угощал их, но один из них, господин My (Му-шэн), не любил пить вина. Поэтому царь всегда особенно потчевал его, выставляя лучшее вино. Когда на престол вступил преемник Юань-вана, господина My перестали потчевать вином. Тогда, огорченный леностью царя относительно служения старшим, господин My ушел из дворца и через несколько дней умер.
490
Сюжет из исторической хроники «Цзо чжуань» (2-й год Сюань-гуна), повествующий о том, как княжество Сун потерпело поражение от Чжэн, сунский вельможа Хуа Юань попал в плен, но потом успешно бежал из него (607 или 605 г. до н. э.). Тогда он и произнес цитируемую фразу.
491
Здесь рассуждения Гэ Хуна отчетливо эксплицируют китайскую доктрину всеобщей симпатии сродства видов (
492
Девять покоев (