Образ романтического безумца уступил место страшной реальности в сознании Пушкина, может быть, как раз в тот самый вечер, когда он попытался заговорить с сумасшедшим Батюшковым, которого помнил еще совершенно здоровым и который теперь стал неподвижным полутрупом, разорвавшим всякие связи с внешним миром[571]. Примерно тогда же Батюшкова видел через окно М. П. Погодин. В своем дневнике он записал: «…в роковые idus Martii к нему с Дитрихом. Через окно. Лежит почти неподвижный. Дикие взгляды. Взмахнет иногда рукою, мнет воск… И так лежит он два месяца. Боже мой! Где ум и чувство? Одно тело чуть живое. Страшно!»[572]
Состояние Батюшкова все ухудшалось, он уже не принимал пишу и практически не пил воды. 13 апреля Жуковский сообщал в письме П. Д. Северину: «О Батюшкове, который и теперь в Москве, куда уже два года, как перевезен из Зонненштейна, — весьма худые вести: он почти при конце жизни и надобно желать, чтобы эта жизнь кончилась, чтобы его высокая душа вырвалась из тех цепей, которые так страшно обременяли ее; надежды излечения для него нет никакой»[573]. Однако, вопреки всем ожиданиям, Батюшков не умер; к концу апреля ему стало лучше, а в мае он совершенно выздоровел, пополнел и стал выходить на улицу, хотя с точки зрения душевной болезни ситуация осталась неизменной. Вскоре после выздоровления Батюшкова доктор Дитрих решился его покинуть и возвратился на родину. Прогноз, который он сделал перед отъездом, был в высшей степени неутешительным. «Эту связанную душу, — писал Дитрих, — мог бы освободить от оков только Спаситель Мира, который исполнит поэтические мечты больного воображения в том краю, где, как говорит Тургенев, нет больше надежд». И далее, рассуждая о полнейшей невозможности выздоровления, добавлял: «Гораздо более вероятно, что вскоре наступит ухудшение или что он сам перед полным распадом насильственно окончит свое жалкое земное существование. <…> Что же остается? Как филантроп я должен желать того, чему должен препятствовать как врач»[574]. Однако случилось иначе — прогноз доктора Дитриха не оправдался.
V
Вологда
В 1825 году опекуном над имениями Батюшкова, которые к этому времени состояли из двух сел (Воздвиженское и Межки), восемнадцати деревень и примерно семисот душ мужского и женского пола, стал его зять П. А. Шипилов. Поскольку Шипилов уже давно исполнял обязанности управляющего этими имениями, то ему было нетрудно вести дела и ежегодно отчитываться перед Вологодской дворянской опекой. Надо сказать, что хозяйствовал он довольно успешно и освободил имения своего шурина от тяготевших над ними многие годы долгов. Однако в 1829 году Шипилов переехал в Петербург и больше исполнять обязанности опекуна вологодских имений Батюшкова не мог. В 1833 году эти обязанности принял на себя сын давно умершей сестры Батюшкова Анны Николаевны — Григорий Абрамович Гревенс. С этого момента жизнь самого Батюшкова приняла новый оборот.
Во-первых, последовало увольнение со службы по Министерству иностранных дел, на которой Батюшков, несмотря на свое неизлечимое заболевание, числился, получая жалованье. Благодаря усилиям Жуковского император распорядился выдать Батюшкову пожизненный пенсион в две тысячи рублей. Во-вторых, родные Батюшкова все-таки решили увезти его из Москвы. В 1833 году он покинул старую столицу и отправился в родной город Вологду, где ему суждено было прожить еще 22 года, до самой смерти. Наймом квартиры для Батюшкова и ее обустройством в Вологде занимался его племянник и опекун Григорий Гревенс, который с тех пор стал для больного дяди самым близким родственником.
571
О связи этого стихотворения Пушкина с посещением больного Батюшкова см.:
573
Письмо В. А. Жуковского П. Д. Северину от 13 апреля 1830 // Русская старина. 1896. № 7. С. 84.
574