Тем временем все праздничное движение застопорилось, и Генри догадывался, почему. Водитель платформы, принадлежащей целлюлозно-бумажному комбинату, залез на горшок с сосновым саженцем посмотреть, в чем причина затора. Пилоты на платформе Миллинокетского городского аэропорта карабкались на свою фанерную диспетчерскую вышку, чтобы разглядеть причину сверху. Уличный оркестр Миллинокетской средней школы играл мелодию из фильма «Мост через реку Квай» и маршировал как положено – до тех пор, пока Чернуха не пробежала прямо под ногами у музыкантов и не сбила с ритма секцию ударных, после чего и у остальных все пошло наперекосяк. Затем, по-прежнему с розовой мордой, Чернуха врезалась в группу представителей «Ветеранов американских зарубежных войн»[28] и следующий за ней отряд скаутов, а потом подбежала к пожарной машине, которая разбрызгивала воду, чтобы всем стало прохладнее, но теперь, застряв в пробке, просто поливала одних и тех же людей, и так уже промокших насквозь.
Путь Чернухи можно было проследить по суматохе, которую она вызывала, и по красному шарику, который иногда выныривал над морем голов. Наверное, она так и убежала бы неизвестно куда, если бы шарик не прибило к земле водяным душем с пожарной машины. Это позволило Чернухе схватить его зубами и прикончить – и когда Генри догнал ее, она гордо предъявила ему то, что от него осталось. При этом она широко улыбалась и виляла хвостом.
Что он мог сказать ей, кроме «хорошая собака»?
Потом Генри просунул под Чернухин ошейник свой ремень и стер с ее морды розовую пену.
– Пошли, – сказал он и повернулся к застопорившейся праздничной процессии.
Но когда он повернулся, ему сразу расхотелось туда идти. Он заметил впереди яркие оранжевые плюмажи на высоких шляпах членов уличного оркестра Миллинокетской средней школы. Секция ударных целенаправленно двигалась в их сторону, и Генри понял, что их с Чернухой ищет очередная беда.
Он огляделся. В этот праздничный день магазины еще не работали. Нигде не горел свет, и все двери были заперты.
Все, кроме одной. И над этой сетчатой дверью Генри увидел единственное слово: КАТАДИН.
Генри не верил в Судьбу. Но чтобы действовать, не обязательно верить. На вывеске стояло «Катадин», и этого было достаточно. Он подтащил Чернуху поближе к себе и, стараясь идти так, словно это не его собака только что чуть не сорвала главное торжественное мероприятие в честь Четвертого июля, пересек тротуар и распахнул сетчатую дверь. Серебряный колокольчик над ней весело звякнул, и они с Чернухой вошли внутрь.
То место, куда они попали, было не слишком похоже на магазин. Скорее на музей. Одну из стен целиком занимали гравюры, вырезанные из старых книг; на другой висели изображения Катадина, показывающие его пики со всех возможных точек зрения. На этих изображениях были яркими красными линиями показаны все основные туристические достопримечательности и маршруты: озеро Расселла, озеро Чимни, пик Бакстера, тропа Аппалачей, тропа Дадли – словом, все, которые он изучал. К потолку были приклеены виды горы с птичьего полета, так что, подняв глаза, Генри как будто заглянул прямо в Большое ущелье Катадина. У него сразу закружилась голова.
Лампочки между фотографиями на потолке освещали множество экспонатов с ярлычками, аккуратно разложенных на трех длинных столах. Все еще держа Чернуху поближе к себе, Генри прошел вдоль рядов наконечников для стрел. Несмотря на щербатые кромки, они и сейчас выглядели пугающе острыми и готовыми глубоко вонзиться в свою мишень, какой бы они ни была. «Работа великого племени абенаки», – гласила надпись под наконечниками, и Генри попытался представить себе, как он обкалывает тонкий камень до тех пор, пока у него на ладони – к тому времени, возможно, уже окровавленной – не останется только эта смертоносная штуковина.