Бедные-несчастные [Poor Things - ru]

Бог, у меня и вправду был ребенок?
И если да, то что же с ней теперь?
Я почему-то знаю — это дочь.
Вместить такую мысль мне не под силу.
Быть может, позже до нее дозрею.
Ты видишь, Бог, что я уже не та?
Не только о себе я стала думать.
Я думала о Свечке, хоть его
Здесь нет, и утешать его пыталась.
Боюсь того, что вызреет во мне
От мыслей о потерянной дочурке.
Вот странно: Парринг с разумом дитяти
Пустоголовую заставил Белл
Сочувствовать другим. Я расскажу
О том, как я в Швейцарии его
Заботливою нянькой опекала.

Когда приехали мы в Амстердам,
Там его мучила все та же ревность.
Он за руку держал меня все время,
Лишь выпустил, когда пошел к врачу,
Меня оставив подождать в приемной.
Он летаргией называл усталость,
Вполне естественную. Человеку
Порою нужен отдых и покой.
Но врач ему такие дал пилюли,
Чтобы совсем не отдыхать. И вихрем
Пошли бега, соборы, мюзик-холлы,
Кафешантаны. Стал он белый-белый,
И лишь глаза, как фонари, горели:
«Силенки есть еще! Вперед! Вперед!»

Спасибо, милый Бог, что научил
Меня ты сидя засыпать. В трамваях,
На пароходах, в кебах, в поездах
Пришлась твоя наука очень кстати.
И все-таки мне сна недоставало.
Я помню, вечерам второго дня,
Как мы с ним оказались за границей,
Он слушать Вагнера меня повел.
Казалось, этому конца не будет,
И стоило лишь мне сомкнуть глаза,
Он локтем в бок меня: «Не спать, смотреть!»
Я стала спать с открытыми глазами.
Я скоро научилась спать и стоя,
И на бегу, носясь повсюду с ним.
Во сне ему я даже отвечала —
Ведь требовалось лишь «ты прав, мой милый».
Конечно, кое-где я просыпалась —
В отелях, например, или на почте,
Чтобы тебе отправить телеграмму,
Пока он маме телеграмму шлет,
Еще я просыпалась в ресторанах,
Во франкфуртском зверинце и в немецком
Игорном доме — расскажу об этом.

Там разбудил меня, наверно, запах.
Отчаяньем там пахло, как в зверинце,
И жалкой, боязливою надеждой;
Еще — прокисшей и несвежей страстью
(Был третий запах смесью первых двух).
Но, может быть, мой нюх преувеличил —
Глазам открылся светлый-светлый зал.
Ты помнишь, как водил меня на биржу?
Тут было очень на нее похоже[15].
На золотисто-кремовых колоннах
Держались бело-голубые своды,
Хрустальные переливались люстры
И освещали все дела внизу,
Где шесть столов стояло и в рулетку
Изысканная публика играла.
Вдоль стен на алых плюшевых диванах
Сидели зрители, и я средь них.
А Парринг — тот стоял со мною рядом,
Смотрел на ближний стол во все глаза
И бормотал: «Понятно. Все понятно».
Мне показалось, что, как я, во сне
Он говорит с открытыми глазами,
И я сказала ласково, но твердо:
«Пошли в гостиницу, мой милый Данкан,
Там ты поспишь». Он на меня воззрился
И, медленно качая головой,
Ответил: «Рано. Рано. Кое-что
Еще мне надо сделать. Я ведь знаю,
Что ты и в грош мои мозги не ставишь,
Считаешь их ненужным дополненьем
К тому, что между ног моих торчит.
Так знай же, Белл: мозгам моим открылся
Великий ФАКТ, что нарекли невежды
УДАЧЕЙ. Ясно вижу я теперь,
Что БОГ, СУДЬБА, УДАЧА и ВЕЗЕНЬЕ —
Лишь жалкие слова, лишь облаченье
НЕВЕЖЕСТВА. Ты, женщина, стой с краю
И наблюдай за тем, как я играю!»
Мы подошли. Примолк нестройный гул.
Все взгляды — к нам. Один подвинул стул.
Он пробурчал: «Спасибо», и — за дело.
А я стояла сзади и смотрела.