Раздался стук в дверь, и мне сказали, что бачок с кипятком стоит в коридоре. Я не брила Парня с самой Александрии и решила наконец-то этим заняться. Вскочила на ноги, живо умылась и оделась, проложила полотенце между его головой и подушкой, намылила ему лицо. Оказалось, это гораздо легче делать, когда он лежит наоборот. Он молчал и не открывал глаз, но я знала, что ему приятно, ведь он терпеть не может бриться сам. Соскоблив щетину, я напомнила ему, что сегодня отправляется пароход в Глазго через Лисабон и Ливерпуль, что на нем плывет мистер Астли и что он предлагал заказать нам каюту. Все еще не открывая глаз, Парень сказал:
— Мы отправляемся в Париж через Марсель.
— Но почему, Данкан?
— Раз даже такая ворюга-шлюха, как ты, не хочет выйти за меня замуж, только Париж и остается. Отвези меня туда. Передай меня с рук на руки мидинеткам[20] и зеленой малютке-фее, а там выходи за кого хочешь — хоть за англичанина, хоть за американца, хоть, ха-ха, за грязного русского.
Парень стал намного веселей с тех пор, как решил, что из нас двоих исчадие ада не он, а скорее уж я. Я сказала:
— Но Данкан, нам не на что будет жить в Париже. Денег у меня только на обратный путь.
Это была неправда. Твои деньги, Бог, все еще под подкладкой моего дорожного жакета, но я чувствовала, что самым милосердным способом избавиться от Парня (который теперь о парьбе и слышать не хочет) будет вернуть его к матери. Он сказал:
— Тогда я останусь в Гибралтаре, пока не продам свои последние облигации «консолидированной ренты»; и знай, женщина, ты никогда больше не украдешь и не выманишь у меня ни пенса — всё буду при себе держать. Если тебя так заботят деньги, лучше расставайся со мной сегодня же и возвращайся в Британию со своим драгоценным Астли.
Эта мысль мне понравилась, но я не могла бросить Парня одного в такой дали от дома. Я ничего не знаю о мидинетках и зеленой малютке-фее, но если они будут к нему добры, пусть поживет с ними в Париже, а я вернусь в Глазго одна.
Как обычно, он захотел, чтобы ему принесли чай и тосты в постель. Я пошла в столовую, распорядилась об этом и в последний раз позавтракала с Гарри Астли. Писала ли я тебе, что он вдовец и давно уже догадался, что я не замужем? За яичницей с ветчиной (это британский отель, хотя обслуживают испанцы) я увидела, что он вновь собирается делать предложение, и предотвратила это, сказав, что выйду замуж только за преобразователя мира. Он вздохнул, побарабанил пальцами по скатерти и сказал, что мне следует остерегаться мужчин, которые рассуждают о преобразовании мира — многие используют такие разговоры, чтобы завлекать женщин моего сорта.
— Что же это за сорт? — спросила я, заинтригованная. Он отвернулся и холодно произнес:
— Сорт храбрых и добрых женщин, которые сочувствуют несчастным всех стран и сословий и сочувствуют также черствым, богатым и себялюбивым.
Я почти растаяла.
— Встаньте, Гарри, — сказала я.
Его, должно быть, с детства приучили слушаться — хотя он был явно ошарашен и столовая была полна народу, он немедленно встал, выпрямившись как солдат. Я шагнула к нему, притиснула ему руки к бокам своими руками и поцеловала его долгим поцелуем, пока не почувствовала, что он весь дрожит. Потом прошептала: «До свидания, Гарри», — и поспешила наверх к моему усталому старому Парню. Они с Гарри очень схожи, хотя нервы у Гарри, конечно, покрепче. Выходя из столовой в коридор, я в последний миг взглянула назад. Иностранцы смотрели на меня во все глаза, англичане же делали вид, что ничего не случилось. Гарри Астли, истый англичанин, сосредоточился на завтраке.
Свечка, не ревнуй. Это был единственный поцелуй, который Гарри от меня получил, и никаким говорунам не удастся завлечь Белл Бакстер. Когда я вернусь домой, Бог, ты объяснишь нам, как усовершенствовать мир, а потом, Свечка, мы с тобой поженимся и это сделаем.
17. Гибралтар — Париж:
последний побег Парринга
Наконец-то без Парня! И собственная маленькая комнатка на узкой улочке в самом сердце прекрасного, здорового Парижа! Помнишь, как мы здесь были в давние времена? Как таращились в Лувре на громадные картины? Как ели за маленькими столиками в саду Тюильри? Как ходили к профессору Шарко в больницу Сальпетриер[21] и как он вовсю старался меня загипнотизировать? В конце концов я прикинулась, будто это ему удалось, потому что не хотела, чтобы он попал впросак перед огромной аудиторией восторженных студентов. Я думаю, он видел, что я притворяюсь, — вот почему он так хитро улыбнулся и объявил, что я самая душевно здоровая англичанка, какую он когда-либо обследовал. Сейчас расскажу, как я вновь сюда попала.
20
Мидинетка — французская девушка-работница, чаще всего молодая модистка или швея. Зарабатывали они мало, но обычно умели хорошо одеваться, поэтому мужчины со средствами рассматривали их как потенциальных дешевых любовниц.
21
Шарко Жан Мартен (1825–1893) — французский врач, родился в Париже. В 1853 г. получил диплом доктора медицины в Парижском университете, тремя годами позже стал врачом Центрального управления больниц. С 1860 г. — профессор патологической анатомии в медицинских учреждениях Парижа, с 1862 г. до конца жизни работал в больнице Сальпетриер. В 1873 г. избран в Медицинскую академию, с 1883 г. — член Французской академии. Был хорошим лингвистом и прекрасно знал не только французскую литературу, но и литературы других стран. Был величайшим клиницистом и патологом. Много внимания уделил изучению неясно очерченных болезненных состояний, в частности истерии и ее связи с гипнотическим внушением. В Сальпетриер главным образом занимался исследованием нервных заболеваний, но, кроме того, опубликовал много важных работ о болезнях печени, почек, суставов и т.д. Полное собрание его сочинений в девяти томах вышло в 1886–1890 гг. Он был необычайно талантливым педагогом и воспитал немало врачей-энтузиастов. Среди его учеников был и доктор З. Фрейд.
«Энциклопедия для всех», 1949 г., под ред. Ателстана Риджуэя.