Стасик был уже на взводе, и электрическое ущелье привело его в шумный восторг. Василий же, как видно, тут дневал и ночевал. За столом они побратались с земляками Василия, геологами из Воркуты, и напились окончательно.
Под занавес Бурчалкин прокричал: «Не в деньгах счастье! Это доказано научно», — но сам же себе не поверил и разбил с расстройства два фужера о порожистый берег ручейка.
Василию затея понравилась. Он со звоном последовал примеру друга, после чего их грубо выставили наверх.
— Не в деньгах счастье, — бормотал Василий, хватая вышибалу за талию. — Внимание дороже! Ты меня уважаешь?
— Хамье! — бушевал Бурчалкин, спотыкаясь о каменные ступени. — Видно, сервис у вас тоже «на паях»!
Наверху друзья облапились и, кляня почем свет неустроенность планеты, полезли в гору — навстречу звездам.
— «Вот мчится скорый — „Воркута — Ленинград“», — надрывался Василий, продираясь сквозь ежовые лапы держи-дерева.
— «Никто тебя не любит так, как я», — вторил Бурчалкин, обнимая шершавый ствол дикого кизила.
Измочаленный бессонной ночью, он быстро отстал. В фиолетовых кустах ползали причудливые тени. С неотвязностью междугородней станции заливались встревоженные цикады.
— Ау, Василий! — крикнул Стасик, валясь на заросли орешника.
Сверху послышался макаронный хруст и шум удалявшегося воркутинского поезда. Стасик закрыл глаза.
Глава XIII
Демарш
Из трубы ресторана «Адра» с гуком выметнулась провонявшая чесноком сова и на ощупь ринулась в горы, унося в когтях перечницу треста крымских столовых. Сова запаздывала с ночного пира и разбудила Бурчалкина шумом тяжелых, заляпанных соусом крыльев.
Рассветало. Из расщелины, цепляясь за штанину Бурчалкина, выползал тощий утренний туман. Стасик мгновенно протрезвел; он сообразил, что ночь после попойки с Василием могла оказаться в его жизни последней, и с тревогой заглянул в бездонную пропасть, отыскивая останки поезда «Воркута — Ленинград».
Останков не наблюдалось.
«Так будет с каждым, — мелькнуло у Стасика. — Может, счастье и впрямь не в деньгах? Так вот в погоне разлетишься где-нибудь в порошок, похоронят тебя в ящике из-под мыла и напишут: Festina Lente[3]. Но с другой стороны — я человек, и ничто человеческое… Так что надо спешить. Спешить! Меня ждет Карина».
Поспешать было не так-то просто. Спуск с горы оказался сопряженным с альпинизмом, к которому на трезвую голову он был не готов.
На Госпитальной улице он появился часам к одиннадцати и сразу же получил от квартирной хозяйки злорадную информацию:
— Явился, не запылился! (Хотя Бурчалкин запылился как раз более чем достаточно.) Такие крали, милок, сватам в ноги не кланяются. К ней жених приехал собственноручно. Не пофартило тебе, парень, ой, не пофартило.
— Бросьте, мамаша! Фортуны нет, остались одни рогоносцы. Что он хоть из себя представляет?
— Да в летах уже, обстоятельный, надбавку за полярность имеет — стало быть, с деньгой.
— Полярник?.. А, так это «Робин Гуд»! — осенило памятливого Стасика. — Ну, держитесь, мамаша, — он у вас всех мух перебьет…
— Вздор говоришь! Что я — Робингутов не видела? Не похож он вовсе…
— Где она? — перебил нетерпеливо Бурчалкин.
— В горы уехала за «Черными глазами». Ну, вино такое, разве не знаешь? А жених ее нынче в Сочи повезет на «Ушакове».
«Никакой личной жизни, — подумал Стасик. — Откуда этот тип свалился?»
В ночь, когда пьяный Бурчалкин сражался на горе Нипетри с держи-деревом, тип, он же Робин Гуд, он же Герасим Федотович, нежнейшим образом подкапывал в Кривом Роге край могильной плиты с надписью: «Подожди немного, отдохнешь и ты». С сектой «Голубого козла» было покончено, но такая форма отдыха Герасима Федотовича не устраивала. Обжигая пальцы спичками, он извлек из тайника прозрачные камушки, поклонился усопшим родителям и ночным поездом отбыл в Янтарные Пески.
Герасим Федотович торопился. Впереди его ждал, можно сказать, подвиг.
Когда минет тридцать пять, женитьба рисуется чем-то вроде ловли ежа: и хочется, и колется, и кто знает, сумеешь ли удержать в руках. Даже если холостяк крепок настолько, что может прокрутить на турнике «солнышко» и запомнить три цифры телефона любимой, он все равно бродит вокруг да около. В больших городах они до седых волос ходят на танцверанды, стоят бобылями вдоль стены и благоухают одеколоном «Шипр», а в маленьких прогуливаются на станции и украшают собою железнодорожные платформы, отчего пахнут уже не одеколоном, а шпалами.