Очевидно, вслед за ним установил он более тесную связь с томскими большевиками, которые после победы Февральской революции вышли из подполья и смогли завязать более близкие контакты с интернационалистами, в первую очередь с группой Бела Куна, который, как вспоминает В. М. Клипов, прямо заявил ему, что «военнопленные мадьяры очень хотят помочь русской революции».
Но как ни хотели помочь, действовать им было очень трудно, ибо они оставались за колючей проволокой концентрационного лагеря.
Бела Кун обратился с прошением к местным властям. Попросил, чтобы ему позволили переселиться из лагеря на частную квартиру.
«Военнопленному офицеру Кун Бела, подавшему прошение в Томский комитет о разрешении ему проживать на частной квартире, объявить:
1. Он на это права не имеет.
2. За обращение непосредственно в комитет, что воспрещено… объявить Кун выговор».
Таков был лаконичный ответ властей, который разве что привел в ярость Бела Куна, но никак не приостановил его деятельность.
Конкордия Степановна Востротина — она вместе с Татьяной Петровной Сибирцевой рекомендовала в свое время Бела Куна в ленинскую партию — так вспоминает о нем:
«С венгерскими интернационалистами, которые после Февральской революции содержались еще в лагерях для военнопленных, поддерживал связь Карл Карлович Ансон. В один прекрасный день он привел товарищей в городской комитет партии. Помню свою первую встречу с Бела Куном: он был в короткой шинели, в солдатских башмаках с обмотками на ногах. На лице его виднелись следы длительной голодовки в плену. Тогда он еще плохо говорил по-русски, и переводила нам Татьяна Петровна Сибирцева, знавшая немецкий язык.
Бела Кун стал приходить в горком чуть не ежедневно и выполнял разные партийные поручения. Он был руководителем венгерских интернационалистов, это мы поняли, но притом охотно брался за любую работу в горкоме. Помню, с каким усердием привел он в порядок нашу маленькую горкомовскую библиотеку, с каким воодушевлением распространял газету.
Очень скоро выяснилось, что Бела Кун необычайно образованный марксист, отлично ориентируется в вопросах международного рабочего движения, превосходный пропагандист и журналист.
Каково же было наше удивление, когда он однажды подошел ко мне и попросил, чтобы я и Татьяна дали ему рекомендацию в большевистскую партию… Мы знали, что он старый социал-демократ, опытный революционер, да и у нас уже вон какую развернул работу — нам казалось само собой разумеющимся, что он член партии. Но нет, все-таки… И как раз нам, самым молодым, мне и Сибирцевой, пришлось рекомендовать его, заслуженного революционера, в партию, хотя мы знали, что любой из членов губкома охотно сделал бы это.
…В Сибири, как известно, еще в мае стоят холода, и нашим венгерским друзьям было мучительно трудно. Бела Кун ходил в легкой шинелишке и башмаках. Я посоветовалась с товарищами, и мы взяли из нашей жалкой горкомовской кассы почти все наличные деньги, чтобы купить ему хотя бы старые валенки, на новые не хватило бы денег. Трогательное и вместе с тем комичное было зрелище, когда Бела Кун впервые в жизни надел валенки на ноги. Он радовался им как ребенок».
22 апреля 1917 года в той же газете «Новая жизнь» была напечатана статья Бела Куна, полная уверенности в победе пролетарской революции.
«Более ценного и лучшего подарка никогда ни один народ не дал страждущему человечеству. Русская революция грозно повелевает прекратить страшную бойню, остановиться — тогда кровавый туман, подымающийся с моря человеческой крови и застилающий все от взора народов Западной Европы, рассеется.
…Было бы трудно передать те чувства, — продолжает Бела Кун, — которые наполняют социал-демократа чужой страны, когда с непосредственной близостью его коснется веяние революции. Революционный русский пролетарий был всегда предметом нашей нежной, глубокой любви… Когда до меня, неосведомленного о положении дел в России человека, дошли первые вести о революции, я сперва чувствовал опасения и сомнения.
Марксист, подобно химику, всегда стремится анализировать социальные явления — и я искал те силы, которые смели царское самодержавие. Что большая часть этих сил принадлежала пролетариату, не подлежало никакому сомнению, но у меня рождались опасения, не является ли это только порывом, может быть преждевременным порывом, одним из тех, какие — как говорит Чернышевский в одном очерке о русском мужике — бывают в жизни каждого народа.
Теперь вопреки пытливым сомнениям марксиста я чувствую, что все было не только временным проявлением сил рабочего класса, но что рабочий класс твердо держит все в своих руках. Из доходящих до меня голосов рабочей печати, из все продолжающейся организационной работы я вижу, что революция состоит не из драматических эффектов, не является плодом экстаза, за которым могло бы последовать чувство разочарования, но что пролетариат наложил на революцию свой отпечаток…
Такая революция — дело не только одного народа, не только счастье и источник свободы одной страны — это такой мощный поток, который должен пройти всю Европу, пока вольется в великий святой океан свободы всего человечества»[25].
Так предвещал он ту революционную волну, которая под влиянием Октябрьской революции прокатилась потом по многим странам Европы.
Вскоре после этого Бела Куна избрали членом Томского губкома РСДРП. И в это же время появились на русском языке его первые статьи в газете «Знамя революции» и журнале «Сибирский рабочий».
Октябрьская революция освободила пленных, которых до тех под держали за колючей проволокой.
Еще за несколько дней до революции, как писал в своих воспоминаниях видный деятель венгерского рабочего движения Йожеф Рабинович: «…мы с неописуемой радостью, счастливые, перебрались в город. Офицеры молча и с ненавистью наблюдали за нашим переселением… и составили протокол, гласивший, что группа «изменников родины» переселилась в город без разрешения господина полковника.
— Дома мы еще поговорим с вами, господа, — сказал Господин полковник в беспомощной ярости.
— Дома мы сами поговорим с вами, эх вы, трусливые псы! — весело кричали наши в ответ и радостные шли за повозкой, на которой перевозили нашу «мебель» и «посуду».
Новое жилье помещалось в тихом особнячке на Бульварной улице и состояло из трех комнат. Офицеров переселилось девять человек: Бела Кун, Бела Ярош, Карой Райнер, Имре Силади, Ференц Мюнних, Эрне Зайдлер, Дюла Гарди, Армин Кауфман и Вольфинер; из рядовых нас было двое — я и Тороцкаи, столяр из Коложвара…
Новые условия жизни влили в нас новую энергию, новые силы. Все мы были в бодром и боевом настроении.
Товарищ Бела Кун приносил из университетской библиотеки книги Маркса, Энгельса и Каутского на немецком языке, которые мы читали все по очереди. А вечерами он читал нам важнейшие известия из московских и петроградских газет».
Товарищ Рабинович рассказывает, как они установили связи с военнопленными, работавшими в городе, как устроили первые собрания, решили проводить их регулярно, как к ним присоединились пленные других национальностей. Собрания эти проводились уже в помещении губкома партии.
«Приходившие туда русские товарищи то и дело заглядывали в зал, прислушивались, качали головой, не понимая, что тут происходит. Секретарь, только недавно вышедшая из тюрьмы большевичка, просила русских товарищей не шуметь.
— А кто это такие, там в зале? — спросил вдруг какой-то пожилой мужчина, походивший скорее на крестьянина, чем на рабочего.
Секретарь, тихо и важно растягивая слова, объяснила:
— Мадьяры. Пленные. Тоже готовятся к революции. У себя на родине.
Старик смотрел, смотрел, потом тихо и неуверенно спросил:
— Они тоже большевики?
— Еще не все, но станут у нас большевиками, — ответила секретарь.
— Знаешь что, покажи-ка ты мне хоть одного мадьярского большевика, — попросил старик, но по интонации его чувствовалось, что все это кажется ему небылицей.
— Да вон как раз их вождь идет! — смеясь, воскликнула девушка и указала на выходившего из зала Бела Куна.
25
«Новая жизнь». Томск, № 16, 22 апреля 1917 года. (Надо сказать, что статья эта была напечатана многими сибирскими газетами и оказала большое влияние на передовых военнопленных.)