Пока я говорила все это, Зайдлер улыбался, думая, очевидно: бедняга Бела Кун, каково-то ему придется с такой мещанкой-женой. Потом промолвил на прощанье:
— Я вижу, вы очень устали. Что ж, ночуйте здесь, а к утру уже все будет в полном порядке.
И ушел.
Я легла и тотчас забылась глубоким сном.
Рано утром, не помню, в котором часу, меня разбудили.
— Какой-то старик срочно требует вас, — услышала я спросонья.
— Впустите его.
Передо мной стоял отец Бела Куна. Он был очень взволнован. Шепотом произнес, чтобы я немедленно оделась, потому что его сын Бела ждет у подъезда.
Можно себе представить мое состояние. Не знаю уж, как я оделась, помню только, с какой поспешностью попрощалась с родственниками и побежала вниз по лестнице.
Возле парадного стоял молодой человек в коричневой шубе с меховым воротником. Я подошла к нему. Он обнял меня и спросил:
— Сердитесь?
Я ответила:
— Очень.
Тогда он сказал:
— Ну, ничего, только пойдемте скорей!
Мы сели в коляску. Там он поцеловал меня.
Шуба его распахнулась, и я, не зная, что сказать, в смущении заявила вдруг некстати (хотя это была истинная правда):
— Из какого плохого материала сшит ваш костюм.
Старика мы отвезли к Зайдлерам. А сами покатили в гостиницу, где меня записали г-жой Шебештьен.
Даже в голову не пришло мне возражать против того, что еще вчера казалось таким невероятным: я спокойно перешла на нелегальное положение.
Три года мы не виделись. Да и перед этим были вместе всего лишь полтора года. Когда его взяли в солдаты, я сразу переехала к родителям в Надьенед, потому что ждала ребенка. Прежде чем попасть на фронт. Бела Кун часто приезжал ко мне на день или на два. Потом однажды вернулся и с фронта — больной, контуженый. Лежал в госпитале. Как только выздоровел, его сразу же отправили опять на фронт. Восемь месяцев провел он на поле боя и, как раз перед тем, как должен был приехать в отпуск, вместе со всем корпусом попал в плен. Вместо него прибыл солдатский сундучок и в нем «военные трофеи»: две пары грязного белья.
Сперва я часто получала открытки из плена, потом вести стали приходить все реже и реже. Когда же разразилась Октябрьская революция, связь между нами совсем оборвалась. Я получила всего лишь одну радиотелеграмму, в которой Бела Кун сообщал, что он здоров и живет в гостинице «Дрезден».
И, несмотря на это, я все время слышала о нем. У тех, что возвращались из плена, всегда находилось что рассказать о России, о революции, о Бела Куне. Правда, эти рассказы звучали не очень достоверно, но тем не менее я узнавала из них, что Бела Кун жив. А это было самое, главное для меня.
Кое-кто из бывших пленных засиживался у меня до позднего вечера, и мы с сестрой часами слушали рассказы о той, тогда еще незнакомой нам стране.
Вернувшиеся офицеры в большинстве своем воспринимали и революцию и Бела Куна чрезвычайно просто. Большевики — грабители, Бела Кун грабит вместе с ними. Или так: офицеров, которые не желают сражаться за русскую революцию и хотят приехать домой, Бела Кун вешает на первой попавшейся сосне. (Позднее, правда, те же «повешенные» офицеры возвращались домой в добром здравии, однако сами распространяли такую же чепуху.) Рассказывали и о том, что Бела Кун миллионер; что он женился, взял в жены старую большевичку; что произнес в Москве такую речь, после которой толпа истребила всю интеллигенцию столицы. Толковали, что большевики казнили всех меньшевиков, Ленин убил Троцкого, а позднее Троцкий убил Ленина… Конца и края не было этим диким слухам, которым почти никто не верил, но все их повторяли.
Попадались среди офицеров (разумеется, не кадровых, а офицеров запаса) и такие, что говорили о русской революции серьезно и сочувственно, с большим уважением отзывались о Ленине, о его соратниках, особенно о Свердлове, но и о других тоже. О Ленине утверждали, что такого идеалиста еще свет не видел: всю свою жизнь отдает рабочим, хотя самому ему от этого никакой выгоды. И добавляли: пусть они и не согласны с ним, но все ж он достоин уважения и даже изумления.
Вернувшиеся из плена рабочие относились к русским событиям умнее. Подчас, не понимая их до конца, они все-таки нутром чувствовали, что это их революция, что речь идет об их освобождении. Роль Ленина объясняли простыми, но понятными словами.
Беседы с рабочими дали мне ответ на многие тогда еще непонятные вопросы. «Ленин — вождь рабочих всего мира, — говорили они. — Он стал во главе освобождения рабочего класса, показывает трудящимся, как надо бороться за свое освобождение». И про Бела Куна не городили они столько чепухи. Попросту говорили, что он вместе с товарищами по плену возглавил сотни тысяч военнопленных и участвует с ними в русской революции. Многие встречали его в Кремле, где, как они рассказывали с гордостью, у Ленина в охране стоят венгерские солдаты. И добавляли: в Венгрии должно случиться то же самое, что в России. Бела Кун с товарищами скоро приедет и возглавит революционное движение, которое и в Венгрии принесет освобождение рабочему классу.
В эту пору я получила и от Бела Куна два письма. В одном он сообщал, что здоров и просит вместе с дочкой приехать к нему в Россию. Такого же содержания письмо привез мне и возвратившийся из плена актер Иожеф Бароти.
Будто и не было трех лет разлуки, будто только недавно расстались, будто он вернулся домой из служебной поездки — так просто и непосредственно встретились, так разговаривали, так понимали друг друга с полуслова. Конечно, мы оба радовались этому (но признались друг другу только позже).
Сперва он расспрашивал о личных, семейных делах, о том, как живут его родители, как чувствует себя брат Шандор, которого тяжело ранили на войне: получил пулю в лицо, две — в легкие, больше года пролежал в госпитале, потом был снова отправлен на фронт. Бела Кун молча слушал мой рассказ про брата[42].
Затем спросил, кто из моих братьев был на фронте и где они сейчас. Когда я сказала, что старший брат на итальянском фронте и от него нет никаких вестей, Бела Кун опять ничего не ответил. Он-то знал, в каких трудных условиях были наши солдаты на этом участке фронта.
Потом поинтересовался, как мне жилось, пока его не было дома, и с огорчением поглядел на мою поношенную одежду. Но опять ничего не сказал.
Я вспомнила: если ему что-нибудь неприятно, он всегда молчит. А когда я упрекала его за это — ответ был один: «У меня достаточно широкие плечи, я уж как-нибудь и один выдержу. Мне костыли не нужны — люблю ходить на своих ногах». Такой уж был у него характер, изменить его я не могла, оставалось только смириться.
Расспрашивая про мою семью, он больше всего интересовался старшей сестрой Иоганной, которая после того, как я осталась одна, переехала ко мне. (С тех пор все сорок пять лет жила с нами. С ней вместе переживали мы и радости и горе. Из моих сестер и братьев Бела Кун больше всего любил ее. Был благодарен ей за то, что она воспитывала детей, пока я работала, и всю жизнь брала на себя все заботы о семье.
Во время революции и особенно в годы эмиграции все ласково называли Ханикой мою сестру Иоганну Гал, эту самоотверженную, вечно деятельную женщину, которая, к великому нашему горю, ушла от нас восьмидесяти пяти лет от роду, вскоре после переезда в Будапешт.
Не только мы, но и все товарищи любили и уважали ее. Кто бы ни приходил, она каждого обязательно накормит и напоит, о каждом позаботится, с каждым поговорит, каждого ободрит и утешит, если это нужно.
Она управляла всем нашим домом, вела хозяйство, стряпала превосходные венгерские блюда, чем Бела Кун очень гордился. Каждый месяц первого и пятнадцатого и он и я отдавали ей все жалованье. Если, бывало, Бела Кун забудет отдать гонорар за какую-нибудь статью, он тут же привлекался к ответу: «Бела, а вы разве не получили гонорар?» Смеясь, вытаскивал он из какого-нибудь кармана смятые бумажки, протягивал их сестре и совсем по-детски просил десятку на карманные расходы. «Зачем вам столько, ведь вы всем обеспечены?» — «А я хотел бы пойти с Ирэн в шашлычную».
42
Шандор Кун (1889–1937) — после окончания первой мировой войны вернулся в Трансильванию, служил агрономом. В 1925 году его, как брата Бела Куна, румынское правительство лишило работы. В 1930 году он вместе с семьей переселился в Советский Союз. Работал в различных сельскохозяйственных учреждениях и совхозах. В конце 30-х годов он погиб.