…И несколько дней спустя в каморку, рядом с моим жильем, он вселил в качестве «охраны» вернувшегося из России товарища и снабдил его двумя пистолетами»[45].
Товарищ, который спал в каморке с двумя пистолетами под подушкой, был уже небезызвестный Янош Ковач — Ковач-маленький.
Утром я позвонила по указанному телефону. Мне ответили, что никакого Нанаши там нет, и бросили трубку. Еще раз позвонила и услышала то же самое. Не имея еще понятия о методах полиции, я была поражена. И только позже поняла: до чего ж я была наивна, думая, что им хоть в чем-то можно верить.
И мучительно размышляла о том: что же делать теперь? Позвонила в различные учреждения. Безуспешно. Наконец отправилась к своему родственнику-адвокату. Он взялся мне помочь и тотчас узнал, что коммунисты в пересыльной тюрьме. Недолго думая, мы пустились в дорогу. Хотели сесть на трамвай, но трамваи стояли: социал-демократы устроили демонстрацию протеста из-за убитых полицейских.
От нас до пересыльной тюрьмы на улице Мошони было час ходу. Я только недавно выписалась из санатория, и мне еще нездоровилось, но мы все-таки пошли. Навстречу попадались колонны демонстрантов. Шли рабочие бойни, вооруженные топорами. Дружно браня коммунистов, шагали члены тех профсоюзов, что еще оставались под влиянием социал-демократов.
И вдруг, перекрывая шум толпы, с криками промчались по улице газетчики, размахивая вечерним экстренным выпуском. Словно возвещая радостную весть, орали они во всю глотку:
— Убили Бела Куна! Убили Бела Куна! Экстренный выпуск!
Газеты расхватали мигом. Нам с трудом удалось раздобыть номер. Это была газета «Аз эшт» («Вечер»), и в ней репортаж журналиста Вильмоша Тарьяна, в котором он, как очевидец, описывает избиение коммунистов и особенно подробно расправу с Бела Куном. Сколько раз накидывались на него полицейские, как топтали ногами, когда решили уже «подох», все равно еще несколько раз пнули его ногой. «Свободной любви захотелось? Так на же тебе!» — вопили они, топча сапогами Бела Куна.
С лихорадочным волнением читала я статью Тарьяна:
«Полицейские выстроились во дворе и на лестнице, что вела в тюрьму. Точно оратор перед слушателями стоял Бела Кун на верхней ступеньке лестницы. Вдруг кто-то страшно выругался, и тогда один из полицейских хватил Бела Куна прикладом по голове. Десять полицейских друг за другом подняли винтовки и каждый ударил его по голове.
Бела Куна понесли в комнату врача.
…Вместе с советником Якабом появился Бела Кун. Он был в брюках и башмаках, верхняя часть туловища обнажена и вся залита алой кровью. Лицо в крови, голова разбита. Волосы уже сбриты врачом. Кровь стекает на пол… В это время снаружи послышались зловещие крики, скрип сапог, лязг винтовок: шестьдесят полицейских протиснулись в узенький коридорчик перед кабинетом врача.
— Где этот мерзавец? Где этот убийца? Теперь он отсюда не уйдет живьем! Убить его! — вырвалось из десятка глоток.
Полицейские скинули винтовки с плеч, выбили дверь и вломились в кабинет врача. Какой-то полицейский поднял винтовку и ударил в лицо коммуниста, который лежал на диване. Точно по гвоздю молотком, сыпались удары справа и слева; били по плечам, по лицу, в живот. Бела Кун молча переносил удары. Диванная подушка насквозь промокла от крови… Он, должно быть, необычайно крепкий человек, другой на его месте уже давно умер бы от такого избиения».
Вдруг видим — на улицах пошли трамваи.
Мы сели и поехали в тюрьму. А в голове только одно: «Жив? Умер?»
Доехали до пересыльной тюрьмы. Нас не впустили.
В тот же день ко мне пришел Шандор Винце и передал записку от Бела Куна. Несколько слов, чтоб я не беспокоилась, — он жив.
Так как описание расправы вызвало бурное возмущение, «Непсава» на другой же день поместила статью, как раз обратную «аз эштовской». Написала, что в «Аз эште» все было преувеличено относительно избиения коммунистов и особенно Бела Куна. Верно, что «товарищи полицейские» хотели отомстить за своих ни в чем не повинных погибших товарищей, однако все коммунисты живы. Бела Кун тоже чувствует себя хорошо и находится в полной безопасности. Свидетельство тому письмо, переданное жене. «Нам абсолютно понятно возмущение полицейских, — писала «Непсава», — мы разделяем их боль… Что полицейские (те самые, которые столько раз стреляли в рабочих социал-демократов. — И. К.), примкнув к нашей партии, создают свою организацию и чувствуют себя едиными с пролетариатом, этому мы должны только радоваться».
О поведении полицейских, чувствующих себя «едиными с пролетариатом», пусть расскажет Ференц Хашек[46].
«Я был у товарища Бела Куна, — пишет Ференц Хашек, — когда ему доложили, что за все случившееся возлагают вину на коммунистическую партию. Там же у него я встретился с очень серьезным молодым человеком, который больше слушал, чем говорил, и все время внимательно смотрел в лицо собеседника. Товарищ Бела Кун громко сказал ему, что если начнутся гонения против партии, то Самуэли должен уехать в Коложвар и оттуда нелегально руководить делами. После этого вышеупомянутый молодой человек сказал, что мы должны унести все документы в подвал соседнего дома. Десять-пятнадцать товарищей взялись переносить документы. Потом ночью, в двенадцать или в час, мы все улеглись на столах и стульях. На рассвете явились полицейские и несколько раз переписали наши личные данные. Когда ж мы спустились на улицу, всех нас посадили в грузовик. А на грузовике, что ехал позади, стоял пулемет. Повезли нас в пересылку и загнали в нижнее помещение слева. Там была маленькая камера и большая. Войдя, я увидел того же серьезного молодого товарища. Это был Отто Корвин. Его привезли вместе с товарищем Бела Куном, которому велели зайти в первую, одиночную камеру. Двери не заперли, часовых не выставили. Корвин подошел к товарищу Куну и сказал, что начнет вести семинар, хочет познакомить новых товарищей с программой партии. Товарищ Кун одобрил его план. Тогда Корвин собрал нас всех и сказал, что мы проведем это время с пользой для себя. Предложение Корвина было принято единогласно.
Вдруг с улицы донесся страшный крик. Но что кричат, нельзя было разобрать. Мы подняли к окну товарища Корвина: пусть он получше разглядит, что творится снаружи. Но теперь уже ясно слышались крики полицейских: «Зарубить их, пристрелить, прикончить!» Мы опустили на пол Корвина. Послышалось, как поднимаются по лестнице полицейские. Товарищ Корвин доложил обо всем товарищу Куну. Мы окружили его. Корвин предложил товарищу Куну перейти в нашу большую камеру, где мы можем защитить его. Товарищ Кун решительно воспротивился этому и сказал: он не позволит, чтобы хоть один товарищ пострадал из-за него. Сам поговорит с полицейскими. А я увидел, как протискиваются в ворота полицейские, как они запрудили весь двор тюрьмы. Увидел это и товарищ Кун. Корвин взял его под руку и попросил: «Не выходите, товарищ Кун!» Но он снова сказал, чтобы мы прошли из коридора в камеру. Это были поистине драматические мгновения любви и тревоги. Как товарищ Корвин, так и все мы чувствовали, что полицейские решились на убийство и что в первую голову хотят убить Бела Куна. Но мы не посмели его удерживать так же настойчиво, как пытался товарищ Корвин. Вот когда я увидел вождя коммунистов, отважного, большого человека. До последнего мгновения защищал он своих товарищей, потом с невероятным, поразительным спокойствием и отвагой, на какие способны только избранные люди, герои, пошел он навстречу своим убийцам, не забыв при этом еще раз приказать товарищам пойти обратно в камеру. Бела Кун дошел до середины лестницы и обратился к полицейским. После первых его слов те, что шли ему навстречу, остановились, но офицеры сзади заорали: «Пристукните его», — и начали теснить вперед рядовых. Тогда один полицейский вышел вперед. Высоко подняв винтовку, он ударил прикладом по голове товарища Бела Куна. Мы вошли в камеру. Товарищ Корвин стоял у дверей и, бледный, ждал, что и к нам войдут и нас изобьют. Но на дворе воцарилась уже мертвая тишина. А мы все стояли, полные страшного горестного чувства, что товарища Бела Куна убили».
Так звучат эти достоверные в своей простоте воспоминания Ференца Хашека.
45
Тибор Самуэли вернулся из России 18 января 1919 года. Об этом возвращении и пишет Бела Кун.