Весть об избиении мгновенно разлетелась по Будапешту, распространилась и в провинции.
Иштван Доби[47] пишет в своей книге «Признания и история» (1962), что «после возвращения домой Бела Куна у нас тоже (в Сёне и в Комароме) много толковали о том, что надо бы последовать его примеру и совершить настоящую революцию бедноты… Когда ж узнали об аресте Бела Куна, о его избиении, все разъярились. Даже мой ленивый зять и то возмутился, да так, что готов был бы убить каждого, кто враждебно отозвался бы о Бела Куне.
Развернулось такое коммунистическое движение, из-под влияния которого никто не мог уйти… На вопросы, поставленные коммунистами, приходилось отвечать либо да, либо нет».
Думаю, что венгерские социал-демократы за всю историю существования своей партии не потеряли столько преданных сторонников, как после этого кровавого злодеяния, которое было совершено с одобрения центрального органа партии, бесстыдно вставшего на сторону полиции.
…Прошло две-три недели, и не только рабочие Будапешта да провинциальных городов, но и беднейшее крестьянство закипело, забурлило, как еще никогда.
Только два небольших примера.
Рабочие крупнейшего венгерского завода — Чепеля — 18 марта 1919 года потребовали на общезаводском митинге освобождения коммунистов. Кричали: «Да здравствует пролетарская диктатура!..»
19 марта двадцать тысяч человек поднялись в Королевский замок, и министр социал-демократ Пайдль вынужден был через тайную дверь скрыться от гнева толпы.
Арест коммунистов, жестокая расправа с Бела Куном вызвали грандиозное возмущение не только среди рабочих и беднейших крестьян, но и в кругах прогрессивной интеллигенции.
Дёрдь Лукач, еще недавно буржуазный литератор, лишь за несколько недель до этого события примкнувший к революционному движению, написал тогда следующее:
«…Наши противники, правительственные социалисты и буржуазные политики — все одинаково и высокомерно утверждают, что они приверженцы законности, — справедливости, убеждения с помощью доводов, в то время как мы, в противоположность этому, ставим упор на голое насилие, на «звериные инстинкты…», Последние дни блестяще подтвердили даже для самых пристрастных людей лживость этой альтернативы. Не правда ли, мы здесь, на страницах «Интернационала»[48], только и делали, что во главе с Бела Куном возбуждали «звериные инстинкты» у заблудших людей? А вот полицейские «товарищи» убедительно доказали Бела Куну, каков законный порядок… И тщетно бросили они Бела Куна в жертву звериной ярости заблудших людей, все равно ясно, как бы ни отрицали этого, что они хотели с помощью «полицейских товарищей» убить Бела Куна… Им казалось, что проще всего убрать его с дороги, как это сделали Шейдеманы с Розой Люксембург и с Либкнехтом…»
Так рухнула легенда, месяцами творимая «Непсавой», будто «коммунисты — это левые контрреволюционеры». Популярность Компартии Венгрии, популярность Бела Куна росли с каждым часом.
На заводах и в профсоюзах рабочие требовали освобождения Бела Куна и его товарищей. То тут, то там вспыхивали демонстрации и митинги. Правительство и лидеры социал-демократической партии пришли в ужас. Вынуждены были смягчить режим в тюрьмах для арестованных коммунистов. Бела Куна в тюрьме навещали целые рабочие делегации. Вели с ним переговоры. Попросили его выработать платформу единого выступления венгерского рабочего класса. 11 марта 1919 года Бела Кун передал эту платформу, в которой писал так:
«Что касается объединения рабочего класса, я думаю, что делу освобождения пролетариата может служить только настоящее, а не кажущееся единство… Существует и так называемое неизбежное, необходимое зло. Теперешнее мое, а может быть, и последующие избиения — как раз такое необходимое зло. Для меня зло, а для рабочего класса в конечном счете добро».
Лидерам социал-демократов все это было неприятно. И они во главе с Ене Ландлером отправились в пересыльную тюрьму. Бела Кун лежал в кабинете врача, так как его невозможно было еще стронуть с места. Когда пришедшие спросили, кто его избил, потому что тех людей надо наказать. Бела Кун ответил то же самое, что сказал сразу после расправы: «Неважно, это были несчастные, введенные в заблуждение люди».
Такой ответ поразил даже буржуазного журналиста, который был свидетелем расправы.
Ко мне еще в тот же день явилась жена Ене Варги, представилась и заявила, что отвезет меня к Михаю Карой[49]. Я должна попросить его, чтобы Бела Куна немедленно переправили в санаторий. Поблагодарив за внимание, я отклонила ее предложение, сказала, что Бела Кун был бы очень недоволен, если б я пошла с просьбой к тем, кто приказал его арестовать.
Но к Бела Куну как ни старалась я, а попасть не могла. Ответ получала один и тот же: запрещено. Так как все мои попытки остались втуне, я отправилась к журналисту Ференцу Гендеру, который редактировал газету «Аз эмбэр» («Человек») и был членом социал-демократической партии. Обратилась к нему за советом: что мне делать? Гендер сказал, что пойдет со мной к полицейскому капитану Дёрдю Палу — тоже члену СДП. Дёрдь Пал немедленно принял меня, но заявил, что пропустить к Бела Куну не может. Полицейские отчаянно настроены против коммунистов и могут мне тоже нанести телесные повреждения. Он-де «не решился бы взять на себя ответственность за мою целость и сохранность». Я ответила, что всю ответственность беру на себя, а он пусть даст только разрешение. Гендер заметил, что и он пойдет со мной в пересыльную тюрьму, так что бояться за меня нечего. Дёрдь Пал позвонил куда-то, потом выдал разрешение и, чтобы доказать, каким лояльным может быть полицмейстер социал-демократ, снарядил со мной провожатым почти двухметроворостого полицейского чиновника Петерсена. Мы сели в машину и поехали в «пересылку».
Впервые в жизни увидела я тюрьму.
Длинные и темные коридоры показались устрашающими. Но мне было не до страхов и впечатлений — я была счастлива, что увижу Бела Куна и сама узнаю, в каком он состоянии.
Мы прошли коридор, потом несколько комнат. За столами повсюду сидели полицейские чиновники; их, видно, оповестили уже о том, кто мы такие, и они с любопытством оглядывали меня. В одной из комнат какой-то чиновник поднялся из-за стола и, приветствуя меня, сказал, что он спас моего мужа. Я поблагодарила его. Дальше пошли. Добрались до кабинета высокопоставленного чиновника. Он тоже сообщил мне: «Это я спас вашего милого супруга». Я поблагодарила и его. Наконец вошли в кабинет врача. Врач вежливо пошел нам навстречу, представился и подробно рассказал, как он спас от смерти Бела Куна и сколько ему самому досталось ударов, пока он «спасал человека». Я поблагодарила и его и хотела сразу пойти дальше. Подробности меня не интересовали. Врач замолк и провел нас в комнату рядом со своим кабинетом. Там лежал Бела Кун. Гендер и Петерсен вошли вместе со мной, посидели несколько минут, потом оставили нас одних.
Когда мы были уже наедине, глаза Бела Куна налились слезами. Из огромного кома ваты виднелись только рот и запухшие глаза.
Бела Кун тихо спросил:
— Что с движением?
Признаюсь, я ответила малодушно:
— Все погибло!
На что он сказал:
— Вот посмотрите, что будет через три-четыре недели.
Я не поверила его оптимистическому прогнозу, но промолчала. Он попросил устроить, чтобы его перевели в Центральную тюрьму, где сидят все коммунисты, ибо он точно знает, что держат его в «пересылке» потому, что хотят убить.
Я снова пошла к Дёрдю Палу и попросила перевести Бела Куна в Центральную тюрьму. Пал ответил, что это невозможно, так как у полиции точные сведения, что рабочие хотят освободить Бела Куна. Тогда я спросила Пала: ручается ли он за его жизнь? Пал промолчал, но очень скоро меня оповестили о том, что Бела Куна перевели в больницу Центральной тюрьмы.
Я поехала туда, захватив с собой дочку, которой сказала, что отец болен, лежит в санатории и мы едем его навестить. Зашли в тюремный двор, где помещался «санаторий». Но Агнеш обмануть не удалось. Как только она увидела часовых у дверей, сразу же сказала: «Это не санаторий! Ты лежала в санатории, там у дверей не стояли солдаты. Это тюрьма! Я знаю!» И все-таки она очень обрадовалась отцу, хотя, по правде говоря, вместо отца увидела большой ком ваты. Бела Кун был тоже счастлив. «Раны скоро заживут, и тогда я сразу же потребую, чтобы меня перевели к товарищам в тюрьму!»
48
Речь идет о журнале «Интернационал», который редактировали революционный поэт Аладар Комьят и революционер, инженер по профессии, Дюла Хевеши. В третьем номере журнала была напечатана статья Лукача.
49
Карой Михай (1875–1955) — граф, венгерский политический деятель. Президент венгерской буржуазно-демократической республики 1918 года.