В один прекрасный день но мне явился социал-демократ и начальник народной милиции Дюла Сикра. Он был старым участником рабочего движения и другом юности Бела Куна.
Сикра предложил отвезти меня в тюрьму на своей машине. Я охотно приняла его приглашение, и в указанный час мы тронулись в путь. Подъехали к тюрьме. Сикра сказал часовому, кто он такой, и попросил доложить о нем директору тюрьмы Биро. Биро принял нас чрезвычайно холодно и официально. Я не знала, чем это объяснить. Сикра заявил, что хочет навестить Бела Куна. Биро ответил, что еще не наступил час свидания и поэтому он может дать разрешение только по указанию свыше. Сикра пытался было уговорить Биро, но ничего у него не вышло. В этот день и я не попала к Бела Куну.
Проводив меня до дому, Сикра сказал, что на днях снова приедет за мной, но уже с соответствующим разрешением.
(После падения диктатуры пролетариата Сикра попал в тюрьму, потом вместе с многими участниками революции приехал по обмену в Советский Союз. Там он стал коммунистом — искренним, и идейным, и необычайно дисциплинированным, самоотверженным работником. Он был одним из руководителей ЦСУ СССР. Бела Кун всегда с гордостью и удовлетворением слушал похвалы в адрес Сикры — и как работника и как коммуниста.)
На другой день я поехала в Центральную тюрьму взволнованная, опасаясь, что меня опять не впустят. Наверное, вышел какой-то новый указ, подумала я. Каково же было мое удивление, когда впустили без звука. Биро принял меня с несвойственной любезностью и только упрекнул за то, что я привезла с собой вчера Сикру. В какое неловкое положение мог бы попасть он, Биро, ведь Сикра-то приехал по поручению социал-демократической партии проверить слухи о том, будто в Центральной тюрьме коммунистам предоставлена чрезмерная свобода. Биро предупредил меня, чтобы впредь я была осторожней.
Я пообещала, но выполнить своего обещания не смогла. На другой день приехал ко мне государственный секретарь юстиции Ладаи и сказал, что хочет навестить Бела Куна и просит поехать меня вместе с ним. Я смутилась. Заметив мое смущение, он сказал, что бояться мне нечего, ибо едет он не с официальным визитом, ему хочется попросту побеседовать с Бела Куном.
Ладаи пропустили, конечно, мгновенно и так же мгновенно вызвали к нему Бела Куна. Содержание всей беседы я запамятовала. Не помню, присутствовал ли при ней еще кто-нибудь или нет. Осталось у меня в памяти одно: Ладаи сразу же сказал, что приехал прежде всего затем, дабы получить хоть какие-нибудь сведения о России и о тамошнем положении. Бела Кун беседовал с Ладаи очень осторожно, рассказал ему в нескольких словах о России, большевистской партии и Ленине, потом быстро перешел к положению в Венгрии. Возмущенно заговорил о том, что в «народной республике» коммунисты столько времени сидят в тюрьме без обвинительного заключения, по сути дела не зная даже, за что их арестовали. Он потребовал, чтобы Ладаи, как государственный секретарь юстиции, вмешался в это дело. Ладаи пообещал, сказал, что сделает все зависящее от него, и спросил даже, каково их положение в тюрьме, нет ли каких-нибудь особых желаний. Бела Кун ответил: у них одно желание — быть выпущенными на волю.
Ладаи ушел. Я осталась. В тот день Бела Кун был очень занят: писал статью и какие-то тезисы, готовился к предстоящему процессу.
Тем временем положение правительства становилось все трудней и трудней. К коммунистическому движению примкнули рабочие крупнейших заводов, они участвовали во всех мероприятиях партии. Все хуже становилось и положение СДП. Рабочие открыто высказывали свое недовольство, ибо совместные действия с буржуазией не принесли им ничего хорошего. Одновременно и реакция все сильнее подзуживала народ против правительства и социал-демократов. Русская Красная Армия приближалась к Карпатам, к границам Венгрии.
У социал-демократов другого выхода не было, они вынуждены были начать переговоры с коммунистами.
Бела Кун уже больше недели назад написал письмо Игнацу Богару[50], в котором изложил условия объединения на основе платформы коммунистов. Этот исторический документ тоже заставил лидеров социал-демократии принять срочные меры.
Теоретическую часть письма каждый может прочесть сам, я приведу только строки, очень характерные для Бела Куна:
«Кто установит в Венгрии пролетарскую диктатуру, о которой слышится так много нареканий со стороны иных, — это мне в общем безразлично. Думаю, что никоим образом не отдельные лица, а сами пролетарские массы, и во главе масс пойдет тот, кого поставят туда его убеждения, а также — я должен добавить: отвага. Отсюда, из тюрьмы, я могу сказать совершенно спокойно, что мне неважно, буду ли я при распределении постов в числе первых, я и в Венгрии хочу только одного: быть во время сражений в первой боевой шеренге пролетариата, так же как был и в России. Революционер проверяется на деле…»
18 марта 1919 года, как я уже упоминала ранее, рабочие заводов Чепеля и проспекта Ваци принимали решения за решениями о необходимости освобождения коммунистов и вооруженного восстания. 19 марта на митинге безработных была принята резолюция идти с оружием в руках в тюрьму, освобождать коммунистов. 20 марта некий французский подполковник (фамилия этого недостойного даже упоминания офицера была Викс) передал ноту венгерскому правительству, которая ясно дала понять, что означает на деле принцип «суверенитета малых народов», столь громогласно провозглашаемый западными демократиями. (Даже Дебрецен оказался бы за демаркационной линией.) В тот же день забастовали печатники, сочувствовавшие коммунистам. Страна осталась без газет. Солдаты-коммунисты вместе с матросами подняли орудия на гору Геллерт. Правительство подало в отставку, передало власть в руки социал-демократов. Но они-то отлично знали, что большинство рабочих и беднейших крестьян прислушиваются к слову компартии и требуют диктатуры пролетариата. Стало быть, надо немедленно заключить соглашение с коммунистами. Кроме нескольких, совсем правых лидеров, все остальные руководители социал-демократической партии во главе с Ене Ландлером приняли платформу Бела Куна и пошли к нему в тюрьму. Выработали совместное воззвание. От имени коммунистов его подписали: Бела Кун, Ференц Янчик, Эде Клепко, Бела Санто и Бела Ваго. Тем временем рабочие захватили уже важнейшие общественные здания.
Я зашла в полдень к Карою Вантушу, который скрывался на квартире у Ференца Гендера. Увидев меня, он сразу поспешил навстречу, обнял и сказал:
— Теперь мне больше нечего бояться ареста.
Я посмотрела на него с недоумением. Гендер разъяснил, в чем дело. Сказал, что социал-демократы решили объединиться с коммунистами, взять власть в свои руки и провозгласить советскую республику. Это меня еще больше удивило. Я спросила:
— На какой же платформе произойдет объединение?
Гендер ответил:
— На коммунистической! И если вы не верите, то пойдемте в Центральную тюрьму. Социал-демократические лидеры скоро пойдут к Бела Куну.
Я договорилась с Гендером, что он заедет за мной и мы отправимся с ним в тюрьму. Слово свое он сдержал: явился ко мне вместе с журналистом Миклошем Фараго, и мы поехали в Центральную тюрьму.
Перед воротами стояли уже Вельтнер, Погань, Ландлер и Кунфи. Ворота тюрьмы были на запоре. Приехавшие настойчиво нажимали на кнопку звонка, но тюремщики, видно, не торопились отворять. Вельтнер, с которым я не была знакома; спросил у Гендера, кто я такая. Гендер ответил. Тогда Вельтнер подошел ко мне, любезно представился, взял меня под руку и, отведя в сторону, сказал:
— Мадам Кун, через три недели подохнем, но зато все вместе.
От удивления я в первую секунду не знала, что и сказать, потом отпарировала его же словами:
— Если вы думаете, что подохнем, зачем вы приехали к коммунистам?
— Не хотели, чтобы брат пошел на брата, не хотели, чтобы мы сами погубили друг друга…
Быть может, в тот миг это были искренние слова, но действия вскоре доказали обратное. Немало «братьев» коммунистов погибло на виселице, и именно в результате действий Вельтнера и компании, которые не хотели, чтобы «брат пошел на брата».
50
Богар Игнац (1876–1933) — рабочий, один из руководителей венгерского профсоюза печатников. Он вел переговоры с Бела Куном об объединении сил венгерского пролетариата.