Увидев эти яства, контролеры поначалу смущенно переглянулись; но потом обнаружили вдруг мошенничество: нашли спрятанные кастрюли с блюдами, приготовленными для нас. Тогда поднялся переполох. Повара и официанты наперебой обвиняли друг друга. Выяснилось, что, помимо интересов собственного желудка, на это мошенничество их толкало еще и другое. Ведь это был лучший метод контрреволюционной агитации — распространять, что, пока народ получает по карточкам лишь самое необходимое, руководители и их жены набивают брюхо изысканной едой. И чтобы это оставалось не пустым словом, повара каждый день приглашали на кухню домашних хозяек из рабочих окраин посмотреть, что же едят «вожди». Ставили перед ними приготовленные для себя блюда — дескать, пускай убедятся, что они говорят истинную правду.
Разумеется, такая наглядная агитация оказывала большое воздействие. Продовольственное снабжение столицы и вправду было неважным. После четырех лет войны деревня не могла поставлять продукты в нужном количестве.
Контрреволюционная агитация с каждым днем приобретала все новые формы. Вдруг мы услышали, что доброжелательно настроенные служащие гостиницы «Хунгария» смертельно напуганы. Оказывается, им пригрозили: если они будут честно работать на коммунистов, то после падения Советской власти — а обещали его каждый день — их притянут к ответственности, причем к судебной.
И вот в один прекрасный день — это было после ревизии, когда с двойным питанием уже покончили, — к гостинице «Хунгария» подошла колонна демонстрантов: домашних хозяек из рабочих районов. Они требовали, чтобы им показали, чем кормят народных комиссаров и их жен.
Секретарь Бела Куна, Серена Тимар[62], вышла к дверям гостиницы и попыталась успокоить женщин. Те только пуще зашумели: «Ах так, не впускают, стало быть, все правда — жрут от пуза!»
Услышав шум и крик, Бела Кун сбежал вниз по лестнице. Узнав, о чем спор, он предложил женщинам выбрать делегацию, которая может обойти все номера гостиницы, посмотреть, что только ей угодно, начиная от комнат до служебных помещений и кухни.
Делегатки прежде всего прошли в квартиры — отворяли шкафы, чуланы, заглядывали в ванные комнаты, даже чемоданы пооткрывали. Потом спустились на кухню. Разочарование было полнейшим.
После этого стало совершенно очевидным, что контрреволюционеры наметили центром своей диверсионной деятельности именно гостиницу «Хунгария» — Дом Советов. Они отлично понимали, что легче всего скомпрометировать коммунистов, если будешь врать про их личную жизнь. Ведь на это поддадутся не только сочувствующие элементы из мелкой буржуазии, но и рабочие, которые еще едва скинули с себя оболочку мещанства, а особенно их жены.
(Такого рода измышления продолжались и при режиме Хорти. «Выяснилось», что наркомы не только кутили, но даже грабили банки, пудами воровали золото и бриллианты, потом контрабандой переправляли их через границу… И всю эту чушь писали те графы и офицеры, которые на самом деле ограбили венское посольство Советской Венгрии и вывезли оттуда, считая по нынешним деньгам, сотни миллионов форинтов, посланных Советской Венгрией в Вену для того, чтобы на них закупили товары первой необходимости. Сию грандиозную сумму господа графы так и не вернули никогда, хотя оппозиция поднимала этот вопрос еще и в 1925 году.)
Все больше и больше незнакомых и подозрительных людей слонялось по коридорам «Хунгарии» под предлогом того, что пришли навестить знакомых. Долгое время в гостиницу проходили свободно, но и позднее, когда у центрального входа уже проверялись документы, все равно каждый, кто хотел, проходил через черный ход и запасные двери. Враждебно настроенный персонал был лучшим помощником в этом деле.
Пришлось поставить охрану не только у главного входа, но и ко всем дверям.
Ленинские ребята.
Так называли себя члены особых отрядов. Они охраняли «Хунгарию». Кое-кто из них посменно нес наряды у дверей кабинета Бела Куна.
Из коридоров исчезли стаи незнакомых людей. А тем, кто ухитрялся все же проникать, устраивали соответствующую встречу. Правда, не каждого удавалось сразу распознать. Например, один очень просто одетый человек оказался бывшим офицером генерального штаба, другой — приехавшим из Вены разведчиком. Всех засылали контрреволюционные правительства (их было несколько). Как-то попался даже граф.
В конце концов выяснилось, что гостиница «Хунгария» непригодна для прямой контрреволюционной деятельности. Внутренним и зарубежным контрреволюционным организациям хотя и без удовольствия, но пришлось проглотить сию горькую пилюлю.
Тогда наркомов и партработников, живших и работавших в «Хунгарии», забросали ворохом писем.
Тут уж не обделили и Бела Куна: подметных писем, полных смертельных угроз, больше всего приходило на его имя.
А он на них и внимания не обращал. У меня же — не скрою — росла тревога, причем не только за Бела Куна, но и за Агнеш и за сестру — ведь во многих письмах было яснее ясного сказано, что истребят всю семью.
Спустя несколько дней после провозглашения советской республики вышел декрет Революционного правительственного совета об организации Венгерской Красной армии.
Война еще, правда, не началась. Неспособные к бою венгерские полни, дезорганизованные и растрепанные, стояли на демаркационной линии, продиктованной в декабре 1918 года Франше д’Эспере. Этому французскому аристократу и генералу с длинным именем Луи-Феликс-Мари-Франше д’Эспере было не в новинку пренебрегать странами и народами этих стран. В данном случае он попросту использовал «ценный» опыт, приобретенный в колониальных войнах с Китаем и Марокко. Позднее Парижская мирная конференция не сочла Венгрию достойной даже того, чтобы с ней вел переговоры генерал армии с таким длинным именем, и 20 марта 1919 года она передала через подполковника Викса сочиненную еще 26 февраля пресловутую ноту. В ней сообщалось, что в течение двадцати четырех часов города с чисто венгерским населением: Дебрецен, Орошхаза, Ходмезевашархей и Сегед должны отойти за границу Венгрии.
Нота Викса, как известно, была вручена еще до провозглашения венгерской пролетарской диктатуры, ее передали правительству буржуазной республики.
Это важный факт, ибо позднее историкам периода «грешного Будапешта» удалось напустить такого тумана, что он и до сих пор не выветрился из мозгов иных, причем высокообразованных людей. Они уверяют, что отличные возможности Венгрии на Парижской мирной конференции были подорваны венгерской пролетарской диктатурой.
Вправду ли верят они этому или не без умысла хотят заставить поверить людей? Думаю, возможно и то и другое.
Ноту Викса буржуазное правительство не посмело ни принять, ни отвергнуть. Оно с таким изумлением взирало на этот поступок достославной западной демократии, как смотрит баран на новые ворота, хотя ворота эти новы только в его глазах.
А венгерский пролетариат во главе с коммунистами мгновенно отверг империалистическую ноту Викса. Как народ Парижа в дни Коммуны, так и венгерские труженики взяли на себя революционную защиту отечества и создали Венгерскую Красную армию.
Во главе самых важных отделов Наркомата военных дел были поставлены Ференц Мюнних, Отто Штейнбрюк и другие надежные товарищи, в большинстве своем прошедшие школу гражданской войны в России.
Началась работа по созданию армии. И как это всегда случается, нетерпеливым современникам казалось, что шла она очень медленно, а если взглянуть на это ретроспективно, то ясно, что Венгерская Красная армия создалась с необычайной быстротой.
Через пять недель после провозглашения Советской власти на проспекте Андраши стояли уже вооруженные рабочие батальоны. Смотр производил Революционный правительственный совет.
«…Вместо отступающих и грабящих отрядов пролетарские и полупролетарские слот деревни видят теперь сознательных, воодушевленных, дисциплинированных пролетариев, — говорил Бела Кун 10 мая 1919 года в своей речи «О рабочих полках». — Пролетарская революция с уверенностью может положиться на эти войска — они победят!..»
62
Тимар Серена — старая деятельница социал-демократического рабочего движения. Когда партии объединились, она с полным убеждением примкнула к коммунистам. Была секретарем Бела Куна до самого падения Советской власти в Венгрии. Мы все очень любили ее за искренность и прямоту. Погибла она в 1946 году.