Упомянутый инженер с женой жили в центре города. Я вспомнила, что недавно, в более спокойные времена, я была у них однажды вместе с женой Ваго. Тогда они были необычайно милы и приветливы. А теперь встретили нас подчеркнуто холодно. Ваго рассказала, что случилось в «Хунгарии», и попросила разрешения остаться у них, пока «не уладится это дело с мониторами». «Пожалуйста», — ответили они довольно нелюбезно. И, предоставив нам комнату для прислуги, сами ушли из дому.
Что нам оставалось? Мы заняли комнату, где стояла только одна кровать. «Будь что будет!»
Ждали до вечера. Хозяева так и не вернулись. Ваго пыталась позвонить мужу — он был народным комиссаром внутренних дел, но телефонная станция не соединила ее. (Позднее выяснилось, что контрреволюционеры заняли телефонную станцию и еще ряд важнейших зданий.) Беспокойство наше все росло и росло.
Вдруг раздался звонок в дверь.
— У хозяев есть ключи, — заметила Ваго и быстро спрятала меня.
Вошел какой-то мужчина и спросил хозяина дома.
— Его нет! — услышала я резкий ответ.
— Ах, вот как, тогда простите, пожалуйста, я пойду, — сказал незнакомец.
Но Ваго решительно крикнула:
— Нет! Вы никуда не пойдете! Останьтесь здесь!
Тут уж и я вышла. Незнакомец пожал плечами и кротко согласился остаться. Так сидели мы молча втроем. Вдруг задребезжал телефон. Звонил Бела Ваго.
— Я уже повсюду разыскивал тебя, — сказал он жене. — Мятеж подавлен. Мы снова господа положения. Ложитесь сейчас, отдыхайте, а утром вернетесь в «Хунгарию».
После этого Ваго выпустила незнакомца. А мы, примостившись кто куда, попытались отдохнуть. Поздно ночью вернулись и наши хозяева. Тут же пригласили нас в большую комнату и как ни в чем не бывало мило, ласково предложили:
— Ложитесь, здесь…. И утром никуда не ходите… Поживите у нас несколько дней, погостите…
Я позвонила Маришке, сказала ей, где мы находимся. Потом нас уложили спать, но теперь уже в большой комнате.
Утром пошли домой.
Днем явился Бела Кун. Видно было, что ночью он не спал.
— Контрреволюцию подавили, — сказал он, — а теперь посмотрим, кто в ней участвовал. Боюсь, что без Хаубриха тут дело не обошлось… Поглядим…
В другой раз он непременно попросил бы прощенья за то, что ни вечером, ни ночью, ни утром не поинтересовался, что с семьей, но теперь ему это и в голову не пришло.
После контрреволюционного мятежа я больше не вернулась к Райницу. Вместо меня пошла работать моя сестра Ханика. Она поступила тоже в Наркомпрос, только в отдел охраны детей: помогала в устройстве отдыха для пролетарских ребят. Ей нравилась эта работа. Она ездила в Андялфельд, в Ференцварош, в Иожефварош, в Обуду — в так называемые пролетарские районы, обследовала домашние условия детей, присутствовала на школьных медосмотрах и провожала все поезда, которые уходили на Балатон, битком набитые детишками. Потом вечером увлеченно рассказывала, что была на вокзале, как дети радовались, пели, махали красными флажками.
В конце июня к сестре подошел один из сотрудников отдела и сказал ей: «Товарищ Гал! Прошу вас отнестись ко мне с доверием… Близится конец… Я хочу помочь вам и вашей семье… Если случится неизбежное, приходите прямо ко мне… У нас вы будете в полнейшей безопасности… Хорошенько обдумайте мое предложение…»
Сестра рассказала о своем разговоре Бела Куну. Два дня спустя он сообщил, что этот человек в лучшем случае неблагонадежный, но не исключено, что он сознательно и заблаговременно готовится к «возможным событиям», думает заработать себе капитал, заманив в ловушку семью Бела Куна. И добавил в заключение; «Нечего вам с ним разговаривать!»
Успешный поход Венгерской Красной армии заставил Антанту принять быстрые решения. Так родилась и нота председателя Парижской мирной конференции Клемансо.
Нота звучала так:
«Союзные и дружественные державы намерены пригласить представителей венгерского правительства на мирную конференцию, чтобы высказать им свою точку зрения относительно справедливых границ Венгрии. Теперь венгерцы яростно нападают на чехов, без всяких на то оснований завладели Словакией… Мы официально призываем Будапештское правительство прекратить свои нападения на чехословаков, ибо в противном случае союзные державы незамедлительно прибегнут к самым крайним мерам…
Председатель мирной конференции Клемансо».
Эту ноту обсуждали сначала на заседании партийного руководства (увы, протоколы заседания не сохранились), потом на заседании Революционного правительственного совета, затем после длительных прений ее приняли на съезде Советов.
Бела Кун ответил:
«Париж. Председателю мирной конференции, господину Клемансо.
…Венгерская советская республика не намеревалась нападать и не нападала на Чехословацкую республику. Пользуясь престижем союзных держав, войска Чехословацкой республики, Югославского королевства и Румынского королевства… ворвались на территорию Венгерской советской республики и грозились уже задушить нас. Тогда мы вынуждены были взяться за оружие. Правительство Венгерской советской республики готово пойти на все, что содействует справедливому и честному миру между народами, взаимопониманию и раз и навсегда кладет конец кровопролитию.
Бела Кун.
10 июня 1919 года».
Вторая «Срочная! Первоочередная!» телеграмма Клемансо состояла из двух частей. В первой части было сказано: «В интересах мира и справедливости… армии этих держав (Чехословакии, Румынии и Венгрии. — И. К.) обязаны прекратить враждебные действия и отступить в кратчайший срок». Во второй же части говорилось: «Применительно к этим основным принципам венгерская армия призывается к немедленному отступлению за указанные границы Венгрии… Если находящиеся на месте представители союзных и дружественных держав не сообщат нам, что этот приказ выполнен за четверо суток, считая с 14 июня, то мы предоставим свободу действий… Румынские войска отступят сразу же, как только венгерские войска освободят территорию Чехословакии…
Клемансо.
Париж, 13 июня 1919 года».
Бела Кун не поверил обещанию Клемансо. Он только надеялся с помощью переговоров оттянуть время, получить передышку до той поры, пока не улучшится военное положение Советской России, не объединятся обе Красные армии и снова не пойдут на подъем пролетарские движения в разных странах. Он надеялся, что все это в конце концов не позволит Антанте начать интервенцию против Советской Венгрии.
…Помню, был теплый июньский день. Часов в шесть Бела Кун неожиданно вернулся домой страшно усталый. Сказал:
— Сосну малость. В девять вечера надо идти на заседание.
Поспал часа полтора. Встал. И начал говорить, правда, скорее самому себе, чем мне. Тогда впервые услышала я о Брестском мире, о том, что и он. Бела Кун, поначалу был против подписания позорного мира с немцами, а Ленин сказал ему: «Вы, кажется, не болтун, поезжайте завтра на фронт и посмотрите, готова ли солдатская масса к революционной войне». И Бела Кун поехал на фронт, потом вернулся, убедившись, что Ленин прав, надо получить передышку, иначе Советская Россия погибнет… Затем заговорил о том, что и нам необходима передышка… Если у нас будет время, мы реорганизуем партию, а это главное…[66] Хотя бы частично очистим армию от контрреволюционных офицеров…
С какими же воинскими силами намеревался Клемансо «прибегнуть к самым крайним мерам»?
Из более позднего донесения маршала Франше д’Эспери, главнокомандующего французской интервенционной армии, стоявшей на южной границе Советской Венгрии, выясняется, что, кроме чешской северной армии, в его распоряжении были:
Румынская королевская армия 86 000 человек
Сербохорватская словенская армия 32 000 человек
Французская южная армия 56 000 человек
Итого… 174 000 человек
Вместе с чешскими войсками это составляло четверть миллиона солдат, не говоря о том, что французский маршал просил прислать ему еще английские и американские войска.
66
«Вместе с Тибором, — писал Бела Кун в своих воспоминаниях о Самуэли, — развернули мы — увы, слишком поздно — опирающееся на массы и базирующееся на фабрики и заводы движение, направленное на воссоздание коммунистической партии. После партийного съезда, на котором дело чуть было не дошло до открытого разрыва с социал-демократами, мы вовлекли в наше движение целый ряд таких профсоюзных деятелей, фабрично-заводских главных доверенных, которые, как, например, Ференц Баяки, выступили на съезде объединенной партии против верхушки партийно-профсоюзной бюрократии».