Недели через две один из лагерных надзирателей тайком передал мне записку. Записка была от Бела Куна. Ему удалось разузнать, где мы, и он сообщал, что все они здоровы и скоро будем вместе. Просил передать всем привет, а меня коротко написать, как мы живем, и отдать записку тому же надзирателю. Женщины разделяли мою радость, все они почувствовали, что теперь мы уже не одиноки. Сознание того, что скоро будем вместе с мужьями, переполняло всех радостью.
Я получила еще несколько писем от Бела Куна. Потом через месяц тот же надзиратель сообщил по секрету, что скоро нас перевезут в другое место. Мы с трудом скрывали радость, но должны были это делать, чтобы не причинить надзирателю неприятности. В вопросах конспирации мы были еще неопытны, но с течением времени усвоили и эту науку.
Началась подготовка к отъезду. Все волновались: куда по> везут, а вдруг в Вену, выпустят на волю, и все повернется к лучшему. Думали-гадали. Высказывали разные наивные предположения: а может, и нет вовсе тех ужасов, о которых пишут газеты, а может, все это только дурной сон и мы поедем обратно в прекрасный Будапешт? В глазах у всех светились радостные мысли и чувства.
Тем временем шло разорение «гнезда», которое мы свили, даже в условиях лагеря. Со стен слетали фотографии, вышивки, с кроватей — лоскутные одеяла. Каждый старался взять с собой все. Даже самые, казалось, мелочи были дороги. Дети тоже включились в подготовку к переезду. Они клочка бумаги не хотели оставить, на котором нарисовали или написали что-нибудь.
К воротам лагеря подъехали телеги. Они и должны были доставить нас на новое место жительства. Сколько ехали, не помню, помню только, что везли нас очень живописными австрийскими селами, похожими скорее на города, чем на деревни. Вдоль улиц стояли люди и глазели на проезжавшие телеги, набитые женщинами и детьми и напоминавшими больше всего цыганский караван.
«Das sind die ungai ische Kommunisten, Bela Kun»[78] — и больше ничего нельзя было разобрать. Телеги ехали дальше, скрип колес поглощал слова.
Мы выехали на шоссе.
Надо сказать, что хотя австрийская печать в самых страшных тонах расписывала деятельность венгерских коммунистов so время диктатуры пролетариата и постоянно требовала их высылки во имя австрийского народа и европейской цивилизации, однако со стороны народа мы почти нигде не испытали недружелюбного отношения. Несмотря на то, что Дрозендорфский лагерь был окружен жандармами, к забору часто подходили женщины и мужчины, беседовали с нами, расспрашивали о Советской власти. Верно ли, что женщины там были общими? И наговаривали еще кучу подобного вздора, который усиленно распространяла австрийская реакционная печать.
Правда, многие уверяли, что они с самого начала не верили этому, но теперь уже и лично убедились, какой чепухой хотели набить им головы. И теперь им только одно непонятно, почему нас, женщин и детей, держат под замком и какие совершили злодеяния мы, женщины, да малые дети. А ведь священник им рассказывал и об этом. Потом жаловались на свою трудную жизнь и тем не менее приносили то одно, то другое. Даром мы у них ничего не принимали, всегда давали что-нибудь взамен. Они очень тепло попрощались, жалели, что нас увозят: ведь им так интересно было поговорить с нами.
КАРЛШТЕЙН — ШТОКЕРАУ — ШТАЙНХОФ
Несколько дней спустя мы прибыли на наше новое место жительства — в крепость Карлштейн, вернее сказать, в крепостную тюрьму, куда заключили Бела Куна и его товарищей.
Карлштейн был расположен тоже неподалеку от австро-чешской границы, только в другом направлении, чем Дрозендорф. Если б этот замок XIII века не был для нас тюрьмой, очевидно, и я могла бы подробнее описать его достопримечательности. Но мы провели там около восьми месяцев, да таких, что мне было не до красот замка и его окрестностей. Единственное могу сказать, что жить было в нем отвратительно: старинные темные комнаты со сводчатыми потолками, грязные, запущенные стены и полы, уродливые черные железные койки, несколько ветхих стульев и стол — вот и вся обстановка.
Квартиры помещались и внизу и на втором этаже. Внизу, кроме заключенных, жила еще и стража. Столовая была общая.
«Этот опоясанный густым парком древний замок и днем и ночью был окружен стеной австрийских конных жандармов. Внутри этого кольца и живут, изолированные от внешнего мира, но свободно беседуя и общаясь меж собой, венгерские коммунисты. У входа в парк несут караул четверо вооруженных жандармов и один офицер», — так писал сотрудник американской газеты «Либерейтор» Фредерик Ку. После многих неудачных попыток ему первому удалось добиться 21 декабря 1919 года свидания с вождем венгерского коммунистического движения.
«Проверили мои документы и пропуск, выданный австрийским министром внутренних дел. В нем было написано, что мне дано разрешение беседовать с Бела Куном на немецком языке и в присутствии жандарма»[79].
В стенах Карлштейнской крепости в октябре 1919 года было заточено около пятидесяти узников. В числе их Бела Кун, Ене Варга, Эрне Пор, Ене Ландлер, Ласло Рудаш, Бела Ваго, Йожеф Погань, Дюла Лендель, Матиас Ракоши, Ференц Ракош и другие.
Бела Кун непрерывно осаждал письмами австрийские власти, постоянно обращался и к членам Венского рабочего совета. В результате этого спустя некоторое время Ене Варге, Дюлу Ленделю, Ласло Рудашу и Ференцу Ракошу позволили перебраться на жительство в Вену. (Дёрдь Лукач уже давно жил там совершенно свободно.)
К жизни в Карлштейне мы привыкли гораздо быстрей, чем к дрозендорфской. Да и понятно. Уже и лагерная жизнь была не в новинку и семьи были вместе, а это много значило для людей, отгороженных от внешнего мира.
Той порой в Австрии, особенно в Вене, все очень плохо питались, поэтому жаловаться на скудость лагерного питания не имело смысла. Но чтобы навести хоть какой-нибудь порядок, заключенные решили организовать «снабженческое самоуправление». Закупку провизии поручили Матиасу Ракоши, который с удовольствием взялся за дело. Комендант крепости дал ему пропуск на выход в деревню. Там он завязал знакомство с разными «деревенскими воротилами». Одним словом, энергичный молодой человек стал «провиантмейстером» венгерских коммунистов. И надо отдать ему должное — с задачей своей справлялся очень хорошо. Целый день суетился, бегал туда-сюда — был в своей стихии.
Недезинфицированные одеяла, оставшиеся в крепости после албанских офицеров, теперь уже всех поголовно заразили чесоткой. Весь лагерь чесался. Но яростнее всех Бела Кун. И однажды, потеряв терпенье, он попросил Матиаса Ракоши как можно сильней намазать его противочесоточной мазью. «Вы не жалейте меня, черт вас побери!» Ракоши положил такой толстый слой мази, что спустя несколько минут Бела Кун начал орать от боли. Перепуганному Ракоши пришлось соскрести с него всю мазь.
Постепенно обитатели Карлштейнской крепости начали ссориться по разным пустякам: где чью койку поставили, кому сколько выдали сигарет, кому какую пайку хлеба дали, почему тот или иной готовит на электроплитке, если от этого меркнет свет и трудно читать и писать… Споры разгорались мгновенно и столь же мгновенно угасали. Это были вспышки обычного тюремного психоза, и возникали они в большинстве случаев у тех, кто жил в общих комнатах.
Когда все вышли на волю, со смехом вспоминали об этих дурацких перепалках.
На первых порах, не считая упомянутых споров, казалось, что среди руководителей Венгерской советской республики царят тишь и благодать. Они вместе гуляли в саду. Вечерами собирались в комнате у Бела Куна, изучали по карте положение Российской Красной Армии — в то время оно было очень тяжелым, и это беспокоило всех. Обсуждали содержание заявлений. Писал их обычно Бела Кун. Он требовал прежде всего освобождения женщин. В заявлениях своих он не щадил ни австрийского министра внутренних дел Эльдерша, ни канцлера Карла Реннера, ни Отто Бауэра. Эти заявления отнимали у бела Куна уйму времени, а ведь он в ту пору начал уже писать брошюру «От революции к революции». В ней он анализировал события возникновения пролетарской диктатуры, ее мероприятия, причины поражения, но главный упор ставил на предстоящие задачи.