Как-то странно-угрюмо встретил он меня в тот день.
— Что случилось? — встревожилась я.
Как приступить к разговору, как рассказать о приглашении? Бела Куну это было, видно, нелегко. Он помолчал, потом спросил, почему я не привела к нему дочку, что с ней. Задал еще несколько вопросов и только потом рассказал, что нас пригласили в Италию. И тут же спросил:
— Ну, а вы как думаете?
Я без колебаний решительно отказалась. Как угодно, что угодно, но только быть вместе, только не разлучаться. Приводила разные доводы: мол, и жена Санто и жена Поганя тоже на сносях. Сыпала еще какие-то аргументы, какие — уже не помню.
Бела Кун совсем расстроился и сказал:
— Мы все равно должны расстаться. Я ведь скоро поеду в Россию.
Что Бела Куну предстоит поездка в Россию, это я знала.
23 марта коммунисты Томан и Штайнхардт (последний в качестве председателя Компартии Австрии участвовал на I конгрессе Коминтерна) получили разрешение навестить Бела Куна и других венгерских коммунистов.
При беседе присутствовал старший советник австрийской государственной полиции Прессер.
Бела Кун сказал: у венгерских коммунистов невыносимое положение в сумасшедшем доме, восемь месяцев ждут они выяснения того, что с ними будет. Потом заявил: «Если нам не предоставят возможность либо выехать из Австрии, либо свободно проживать в Вене, мы объявим голодовку. Не можем же мы согласиться с тем, чтобы нас и дальше держали взаперти в сумасшедшем доме, в то время как остальные руководители советского правительства свободно разгуливают по Вене, а иные даже, как, например, Кунфи, имеют возможность печататься в «Арбайтер цейтунг».
Томан и Штайпхардт сообщили Бела Куну, что берлинский представитель РСФСР обратился с письмом к австрийскому канцлеру, в котором заявил, что целиком берет на себя ответственность за выезд Бела Куна и его товарищей в Советскую Россию и за беспрепятственный проезд через Германию. Австрийский канцлер пообещал узнать мнение своего правительства.
Бела Кун согласился с планом поездки. Оба руководителя Компартии Австрии пообещали, что Австрийский центральный рабочий совет тоже будет требовать освобождения коммунистов. В ответ на это Бела Кун сказал, что они целиком отдают себя под защиту Австрийского рабочего совета.
Вскоре ему позвонил по телефону министр внутренних дел Австрии Эльдерш и попросил отложить голодовку хотя бы на неделю. Бела Кун с товарищами не согласились, настаивали, чтобы вопрос о них как можно скорее поставили на обсуждение Рабочего совета.
На переговоры с Бела Куном явился опять-таки Прессер. Между ними разгорелся жаркий спор. Прессер заявил, что Бела Кун вмешивается во внутренние дела Австрии.
— Это неправда! — ответил Бела Кун. — Я запрещаю вам, господин Прессер, бросать мне такие обвинения!
— Вы ничего не можете мне запретить! — ответил Прессер.
В апреле казалось уже, что поездка в Россию вот-вот состоится, однако Бела Кун с товарищами прождали больше трех месяцев, пока их выпустили из Штайнхофа и Австрии.
В эту пору навестил Бела Куна в Штайнхофе товарищ Юдкович, который должен был вместе с ним ехать в Россию.
«Нельзя сказать, — вспоминает он, — чтоб у меня пробудились дружелюбные чувства к австрийским «Genosse», когда я в пустом гулком павильоне сумасшедшего дома приветствовал товарища Бела Куна и тех двоих товарищей, которые сидели вместе с ним и, узнав, что прибыл «гость», зашли в палату.
Мы не успели обменяться еще двумя-тремя словами, как нашу беседу нарушили истошные вопли: «Kommunisten! Die fressen alles auf! Uns lasst man hier hungern, die bekommen alles, was sie wollen!» («Коммунисты! Они пожирают все! Мы голодаем здесь, а они получают все, что хотят!») — кричал кто-то нечеловеческим голосом.
— Это ежедневное «ангельское приветствие», — объяснил Бела Кун, — какие-то бессовестные негодяи науськивают на нас несчастного больного, и он каждое утро с этого начинает свой день. Мы уже привыкли к его крикам.
По счастью, вопли продолжались недолго, и мы могли спокойно продолжить беседу… Когда же Бела Кун в сопровождении сыщика пошел проводить меня до ворот, какой-то другой больной крикнул ему вслед оскорбительные слова.
— Это бывший венгерский офицер, — пояснил Кун, — он никогда не может спокойно пройти мимо меня.
Я был очень подавлен тем, что Куну и двум его товарищам приходится жить в такой обстановке».
— Сейчас вы не можете поехать со мной в Россию, — сказал мне Бела Кун и добавил: — А мне будет гораздо спокойнее, если я узнаю, что вы устроены и хоть как-то материально обеспечены. Потом, при первой возможности, либо вы приедете ко мне в Россию, либо я вернусь, и мы опять будем вместе.
Делать было нечего. Я согласилась. Отъезд назначили через несколько дней.
Нам достали чешские паспорта. Ехать под фамилией Кун было, конечно, невозможно, как нельзя было и просить у австрийцев разрешения на выезд.
Тихо, почти тайно, покинули мы пределы Австрии.
Год спустя, когда нас выслали из Италии, австрийская полиция предъявила нам обвинения за эти чешские паспорта. Правда, мы отделались только денежным штрафом, зато чехам, которые раздобыли их, пришлось гораздо хуже.
И вот мы опять прощаемся. Бела Кун прикидывается спокойным, а я не могу скрыть волнения: он опять остается один, в заключении, и кто знает, еще сколько времени. Верно, что жена Ваго и Пора пообещали мне заботиться о нем (и выполнили свое обещание). Я завидовала им — они могут остаться.
Беспокоило меня и другое: каково-то придется и нам в чужой стране, без знания языка, без друзей и знакомых. Но и с этим надо было примириться.
Когда все приготовления к отъезду были закончены, за нами приехали, погрузили вещи в машину, привезли на вокзал и посадили в отдельное купе. Никому не разрешили нас провожать. Поезд тронулся. В купе зашли итальянский депутат Буко и официант. Последний принес такой белый хлеб, какого мы давно не видели. Поставил перед нами еще разные яства: какао, шоколад, фрукты. После Вены все это казалось сказочным сном, но настроение, однако, не улучшилось. Да и разве могло что-нибудь заглушить боль разлуки с Бела Куном и мысль о том, что нам придется жить в совершенно чужой стране?
Наш провожатый — депутат Буко говорил со мной по-французски и все старался утешить меня. Но усмирить мое волнение и ему не удалось.
Вдруг поднялся шум в коридоре. Началась проверка паспортов. К нам никто не вошел.
Приехали в Венецию. Сошли с поезда, осмотрели город с его голубями, узкими улочками и каналами. На меня и Венеция не произвела никакого впечатления.
Поехали дальше. Вечером прибыли в Болонью.
Нас поместили в прекрасную гостиницу, отвели апартамент из двух комнат и предложили лечь спать. Мол, утром придут к нам, и тогда договоримся обо всем.
Легли. После всех волнений мгновенно заснули. Беспокоила только приобретенная еще в лагере чесотка, но нельзя же было в такой шикарной обстановке говорить об этой «некрасивой» болезни.
Утром к нам пришел Аладар Комьят[82] с женой. Они уже несколько месяцев жили в Италии и довольно хорошо усвоили язык. Мы еще двух слов не успели сказать друг другу, как явились уполномоченные социалистической партии «приветствовать семью Бела Куна». Они горячо интересовались судьбой Бела Куна и торжественно заявили, что во всем будут нам помогать. Представили нам адвоката, который «должен заниматься всеми вашими делами».
Я была крайне удивлена этим — думала, что здесь мы только проездом, а жить будем в Сан-Марино. Но не успела еще выразить своего изумления, как вошел Буко и передал жене Комьята утреннюю газету. Попросил ее прочесть, что там написано, и перевести нам. Затем провозгласил, что приветствует нас, как гостей Италии.
В газете подробно рассказывалось о том, что в Итадщо приехала семья Бела Куна в сопровождении депутата Буко. Буно еще утром явился в префектуру и сообщил, что мы здесь проездом в Сан-Марино, ибо Сан-Марино предоставило нам убежище. Но он попросил префектуру ввиду моего состояния предоставить нам убежище в самой Италии. На основании разрешения свыше префектура позволила нам поселиться в Болонье при условии, что мы не станем вмешиваться во внутренние дела Италии и не будем вести политическую агитацию.