Итак, мы опять возвращаемся к драматическому сказанию о Гвионе — мальчике, съеденном старухой Керридвен и возрожденном как волшебный младенец Талиесин, и к спору Филипа Бридитаи «вульгарных рифмачей» (см. главу пятую) о том, кто первый должен петь свою песню правителю в день Рождества. «Сказание о Талиесине» — нечто вроде рождественской пьесы, в которой страдания меняющего обличье ребенка представлены в виде загадки. Это — ранняя версия, отражающая религиозную теорию древнего европейского общества, в котором женщина властвовала над судьбой мужчины — преследуя, вместо того, чтобы быть преследуемой, насилуя, а не подвергаясь насилию, как можно заключить из полузабытых легенд о Дриопе и Гиласе, Венере и Адонисе, Диане и Эндимионе, Кирке и Улиссе. На различных островах, находившихся под властью женщин, существовала опасность для явившегося туда мужчины подвергнуться сексуальному насилию, грозившему смертью, как, согласно «Сексуальной жизни дикарей» Б. Малиновского, в Северо-Западной Меланезии расправляются с людьми, посягнувшими на женские привилегии. По крайней мере одно сообщество девяти диких женщин существовало в Южном Уэльсе в средние века: старик святой Самсон из Дола, путешествовавший с юным спутником, к несчастью, оказался в их владениях. Неожиданно раздался громкий крик и из леса выскочила одетая в красное седая старуха с окровавленным трезубцем в руках. Святой Самсон застыл на месте. Его спутник убежал, но вскоре был пойман и убит. Старуха отказалась пойти с Самсоном, когда он отругал ее, и сообщила ему, что является одной из девяти сестер, живущих со своей матерью в лесу — очевидно, с богиней Гекатой. Возможно, если бы сначала появились более молодые сестры, юноша подвергся бы сексуальному насилию. Девять женщин-убийц в черных одеждах есть в исландской саге о Фидранди, который однажды ночью открыл дверь своего дома на стук, хотя и был предупрежден о последствиях, и увидел, как они скачут с севера. Он отбил мечом их нападение, но был смертельно ранен.
Превращения Гвиона тесно связаны с временами года: заяц осенью, рыба дождливой зимой, птица весной, когда птицы возвращаются из дальних стран, зерно в летний сезон жатвы. Фурия преследует его сначала в виде борзой, потом выдры, потом ястреба, под конец настигает его в виде черной курицы с красным гребешком — красный гребешок и черные перья говорят о том, что это богиня смерти. Таким образом, солнечный год заканчивается ранней осенью сезоном провеивания зерна, что указывает на восточно-средиземноморское происхождение этого сюжета. В классические времена год на Крите, Кипре, в Дельфах, в Малой Азии и Палестине заканчивался в сентябре.
Однако когда патриархальные индоевропейцы революционизировали социальную систему Восточного Средиземноморья, миф о сексуальном преследовании был переделан. В греческой и римской мифологиях присутствует огромное количество рассказов о преследовании и изнасиловании упрямых богинь или нимф богами в обличье зверей, особенно двумя главными богами Зевсом и Посейдоном. Точно так же в европейском фольклоре есть множество вариантов сюжетов о «двух колдунах», в которых мужчина-колдун после отчаянной гонки одолевает женщину и лишает ее невинности. В английской балладе «Леди и кузнец», которая являет собой обычный пример такого перевернутого преследования, правильное чередование времен года нарушено, потому что первоначальный текст давно забыт. Она становится рыбой, он — выдрой, она — зайцем, он — борзой, она — мухой, он — пауком и тащит ее в свою сеть, тогда она становится одеялом на его ложе, а он — покрывалом, и игре приходит конец. В еще более испорченном французском варианте она заболевает, а он становится лекарем, она превращается в монахиню, а он становится священником и исповедует ее день и ночь, она становится звездой, а он тучей и закрывает ее.
В ведьминском культе в Британии главным был мужчина-колдун, хотя в некоторых местах Шотландии все еще правила Геката, или королева Фей, и песню «Леди и кузнец», похоже, пели во время драматического представления охоты на ведьминском шабаше: связь кузнецов и рогатых богов так же стара, как Тувал Каин, бог-козел кенеев. Рогатый дьявол, участвовавший в шабаше, сходился со всеми подчиненными ему ведьмами, хотя, похоже, использовал искусственный фаллос. Анна Армстронг, уже упоминавшаяся нами нортумбрийская ведьма, призналась в 1673 году, что на шабаше в Аллансфорде одна из ее подруг — Анна Бейтс из Морпета — поочередно превращалась в кошку, зайчиху, борзую и пчелу, чтобы дьявол, «высокий черный мужчина, их покровитель, которого они называли богом», одобрил ее искусство превращения. Поначалу я думал, что он гнался за Анной Бейтс, которая, очевидно, была Девой, или главной в сообществе, в кругу ведьм, пока она изображала жестами и криками то или иное существо, приспосабливаясь к ее преображениям. «Леди и кузнец» говорит, что «он стал охотничьим псом» или «он стал выдрой» и «вернул ее домой». «Вернуть домой» — значит «вернуть ей ее первоначальный облик», ибо Изабелла Гауди из Олдеарна на судилище 1662 года процитировала заклинание, благодаря которому могла обращаться в зайчиху:
Из дальнейшего рассказа становится ясно, что она меняла не облик, а поведение, и в этой песне речь идет о танце-игре. Теперь я вижу, как Анна Бейтс давала сольное представление, попеременно изображая преследуемую и преследователя, а дьявол лишь с удовольствием ей аплодировал. Возможно, этот цикл был связан с временами года — зайчиха и борзая, форель и выдра, пчела и ласточка, мышь и кот — и унаследован от ранней формы преследования, когда преследователем была кошка-Деметра, которая в конце концов догоняла мышь-Сминфея на току в сезон провеивания зерна. Всю песню легко восстановить в ее первоначальном виде [221].
Переходная форма мифа о «двух колдунах», приведенная Диодором Сицилийским, Каллимахом в его «Гимне Артемиде» и Антонином Либералом, мифографом второго века нашей эры, в его «Превращениях» (все трое ссылаются на разные регионы), рассказывает о богине Артемиде, alias Афая, Диктинна, Бритомартис или Атергатис, которая счастливо ускользает от преследования в обличье рыбы. Каллимах изображает Миноса Критского эротическим преследователем, а Бритомартис — преследуемой девицей и сообщает, что преследование продолжалось девять месяцев, с начала паводков до сбора урожая. Миф должен был объяснить рыбий хвост у статуй богини в Аскалоне, Фигалии, Крабосе, Эгине, Сефаллении, на горе Дикт на Крите и в других местах и оправдать ее местных приверженцев в их верности доэллинистическим обрядам и брачным обычаям. В сюжете постоянно присутствуют мужчины-рыбаки. «Диктинна» значит «сеть». Рыбаки очень консервативны в своих верованиях. У филистимлян из Аскалона богиня звалась Деркето, а преследовал ее Мокс, или Мопс: возможно, это Мосх, предок племени царя Мидаса, которое победило хеттов. Родствен этому мифу и сюжет о бесплодной попытке Аполлона лишить девственности нимфу Дафну.
Любовная погоня лежит, как ни странно, и в основе легенды графства Ковентри о леди Годиве. Ключ к ней — в «несчастной» скамейке в соборе Ковентри, напоминающей давние английские резные изображения на дереве, которые показывают то, что путеводители называют «фигурой, символизирующей разврат»: длинноволосую женщину, закутанную в сеть, на козле, впереди которой бежит заяц. Гастер в своих историях из еврейского «Targum», собранных по всей Европе, повествует о женщине, которой ее царственный возлюбленный задал загадку, повелев прийти к нему «не одетой и не раздетой, не пешком и не на лошади, не по воде и не посуху, не с подарком и не без подарка». Вот она и оделась в сеть, села на козла, одну ногу опустила в ров и выпустила зайца. Тот же сюжет с небольшими разночтениями был рассказан в двенадцатом столетии Саксоном Грамматиком в «Деяниях датчан». Аслауг, последняя из Вёльсунгов, дочь Брюнхильд от Сигурда, жила на хуторе в Норвегии под видом вымазанной в саже судомойки по имени Крака (ворона). Но и в таком облике она своей красотой настолько поразила соратников героя Рагнара Лодброка, что он решил жениться на ней, а чтобы оценить ее ум, потребовал от нее явиться к нему не пешком и не на коне, не одетой и не раздетой, не голодной и не сытой, без свиты, но и не в одиночестве. Вот она и явилась на козле, волоча одну ногу по земле, завернутая только в свои волосы и рыбачью сеть, держа лук возле рта и с псом, бежавшим рядом.
221