— У кого три, у кого пять соболей. Но многие еще не вернулись.
Старики переглянулись.
— Маатак[20] Петр тоже не приехал?
— Нет еще. Но по рации сообщили, что он сейчас в седьмом стаде. Двенадцать соболей, говорят, добыл!
— Умелые охотники в нашем поселке, — с одобрением отозвался дед Семен, берясь за свой мешок. Не торопясь развязал его и стал выкладывать на стол связки беличьих, горностаевых и соболиных шкурок. Апанас тоже последовал его примеру.
— Вот это да! Вот так шкурки! — Гена не удержался и провел рукой по темному соболиному меху. — Черные-то какие!
— Белку теперь редко встретишь, — словно оправдываясь, проговорил Апанас. — Там, где соболь живет, белок нет.
— Сосчитай-ка, сынок, сколько там, — попросил Гену дед Семен. Тот быстренько перебрал шкурки, Мэтин Петрович пересчитал связки Апанаса.
— Ничего себе слабые старики, — засмеялся управляющий, записывая против фамилии деда Семена семь соболей, три десятка горностаев, сто сорок белок. У Апанаса было чуть меньше.
Мэтин Петрович велел приготовить чай. Он ни за что не хотел отпускать стариков, не оказав им высокого уважении — чая и разговора. Гена на чаепитие не остался, заспешил домой.
13
Старик Тумээ колол на дворе дрова. Чурки были здоровенные, как двухсотлитровые бочки, только покороче. Сам старик — сухонький, низкорослый; казалось, он с трудом поднимал над головой тяжелый чугунный колун на длинном березовом топорище. Изо всех сил, с надрывным кряканьем опускал колун на круглый лик чурки, но тщетно. Чурка не поддавалась. Старик тяжело вздыхал, тыльной стороной рукавицы отирал вспотевший лоб и снова заносил над головой колун.
«Постарел дедушка Тумээ. Разве с такими дровами справится? Как только сумел заготовить?» Гена подошел к нему и тихо окликнул:
— Здорово, абага!
Тумээ вздрогнул, выронил колун и оглянулся. Узнал Гену, улыбнулся, обнажая беззубый рот.
— Олусладьин![21] — вместо приветствия воскликнул старик.
— Что, никак? — спросил Гена, тоже радуясь встрече. Когда он был маленьким, его родители вместе с Тумээ пасли колхозных оленей, кочевали по перевалам, коротали ночи у вечного спутника оленеводов — костра. Гена помнит, словно это было только вчера, как Тумээ подарил ему рослого, темной масти оленя и сказал: «Вот кто станет истинным пастухом. Пусть мой учах понесет его на своей спине, пусть станут они друзьями». Мальчик назвал оленя Чукичан, что означало «птица». Быстроногим был тот олень. Сильным был, как сохатый, не знал, что такое усталость. Вот какого оленя подарил ему когда-то добрый Тумээ. Когда умер отец Гены, Тумээ, как мог, помогал и поддерживал их семью. Часто привозил им в поселок то баранину, то сохатину, но чаще всего оленину. Теперь Тумээ постарел.
— Не колется. Слабым я стал, сынок, — старик печально улыбнулся.
— Чурки больно хороши, — сказал Гена. — Где только достал такие?
— Это Степка привез. Сам. Я и не просил его, — объяснил Тумээ.
— Степан?! — с радостным удивлением переспросил Гена.
— Он хотел сам прийти наколоть, да Мэтин его в лес лесорубом отправил…
Гена помолчал, раздумывая об услышанном. Потом принялся за дрова. Он колол, а старик складывал поленницу.
— А люди говорят, абага, что Степан пьяница… — сказал Гена, остановившись передохнуть. — Правда — нет?
— Э-э, — махнул рукой старик. — Люди-то как слепые. Ничего не видят. Сошел парень маленько с круга, так ему подсобить надобно… Душа-то у него чистая, как дюскэн[22], А люди… злых у нас много стало, вот что тебе скажу… Так и норовят укусить, ежели чуток споткнулся. Того же Урэкчэнова взять — ведь хуже зверя таежного на Степку накинулся, Мэтину спасибо, поддержал парня. — Старик вздохнул, помолчал немного, потом спросил: — Сам-то ты как? Когда оленей в кораль погонишь?
— Дня через два.
— Жирные, поди, олешки-то? У Кадара, как помню, всегда такие.
— Да, олени хорошие.
— Не забудь, сынок, меня на забой пригласить. Хоть чалмы себе раздобуду.
— Знал бы ты, абага, как жалко мне этих оленей. Все на редкость могучие, сильные, как мой Чукичан.
— О, Чукичана я помню, — смуглое лицо старика вновь озарилось довольной улыбкой.
— Разве можно таких забивать, абага?
Старик долго молчал, думал о чем-то, наконец сказал, тихо вздохнув:
— Не знаю, сынок. Раньше вроде бы так не делали…
После обеда Мэтин Петрович получил телеграмму. «Срочно телеграфируйте ожидаемое мясо тоннах. Председатель райисполкома Чайнов». «Как же так, — удивился управляющий, — три дня назад районный инспектор со всеми данными от нас уехал. Правда, после него еще двести десять голов забили. Надо подсчитать, что там у нас получается…»