Шумно стало в маленькой, затерянной среди глухих лесов деревне. Давным-давно здешние мужики не видали войска. Только старики, которым за восемьдесят, рассказывают, что некогда, годов шестьдесят назад, в Хомск закрались татары, вырезали баб и мужиков, а девок увели в полон. Теперь попрятали стариков и девок. Хоть не татары уланы с драгунами, а паны лютуют не меньше, чем те, косоглазые.
С утра собирается войско. Бренчит оружие. Над шлемами колышутся и зловеще сверкают пики. Вонючим дегтем ездовые смазывают колеса, укладывают утварь и провиант. Побольше хлопот у пушкарей. Восемь старых кулеврин будут тянуть шестьдесят четыре коня. Беспрерывно рвутся на размытых дорогах ременные постромки. Пушкари имеют про запас целый воз лишних. Ядра и порох в бочонках уложены в дубовые ящики. Смола и пакля заготовлены в достатке. Гусары и драгуны повели к реке поить коней.
Пан Лука Ельский наблюдает за сборами и недовольно хмурится: очень медленно строится войско. Войту не терпится, и уже сейчас он строит планы штурма города. Лука Ельский не сомневается в том, что, увидав войско, холопы и ремесленники призадумаются, держать ли сторону черкашей-схизматов? Как-никак, своя жизнь дороже. Может быть и то, что ремесленники пропустят казаков ночью через ворота и помогут укрыться в окрестных лесах. Посему надобно торопиться. И еще пан войт в мыслях решил, что все войско положит, а Небабу захватит живым. Именно живым. Дабы потом выкачать в перья, обмазать волчьим салом и травить до смерти собаками. Будет только так, и не иначе. А всех пособников Небабы — на колья! Дознался еще войт про то, что головой бунта в Пинске стал некий цехмистер седельного цеха Иван Шаненя. И этому быть на колу.
Раненая рука у пана Ельского не болит, но повязка сползает.
Каштелян злится и кричит капралу Жабицкому:
— Эти поросные свиньи долго будут строиться?!
— Вшистко! — отвечает капрал и, стеганув коня, бросается к рейтарам. Те ни польскую речь, ни русскую не знают. Полковник Шварцоха шевелит белобрысыми бровями, чмыхает и кричит по-немецки, словно лает:
— Барабаны, вперед!..
Трелью сыплется мелкая дробь. Барабанщики вышли на дорогу, по команде круто повернулись и освободили шлях. Медленно тронулись рейтары.
— Наконец-то! — процедил войт.
На целую версту растянулся отряд. Поблескивают кирасы и островерхие шлемы. Впереди рейтар, на вороном коне, Шварцоха. Лука Ельский не верит наемным солдатам и особенно — немцам. В тяжкую минуту могут показать противнику спины, а то и просто поднять руки. Зато деньги просят вперед. Да ничего не сделаешь, другого войска нет. Ясновельможный пан Януш Радзивилл обещал саксонскому кюрфюсту, что будет хорошо платить, и тот послал две сотни отъявленных головорезов, которым давным-давно место на виселице.
Деревня Охов небольшая и нелюдная. Дворов в ней шестнадцать. Но она приглянулась пану Тышкевичу. Через Охов проходил старый шлях, который самым коротким путем вел из Несвижа в Пинск и затем через черкасские земли в стольный Киев. Прикинув умом да поразмыслив, пан Тышкевич купил Охов и был доволен. В полверсте от Охова, на взгорке, он поставил дом, коровник и птичник. Через год решил выстроить корчму и капличку.
На черной и жирной оховской земле хаты мужиков стояли роскошно. В густых лесах, что обняли широким кругом поселище, вдоволь хватало зверья и воды. Мужикам промысел был хороший, и всю зиму дубовые кадки держали вяленую лосятину да грибы. За грибы и зверя пан Тышкевич увеличил барщину до пяти дней. Чернь роптала. Пан Тышкевич грозился вырвать ноздри непокорным, а зачинщикам вымотать кишки[21]. Но слово свое сдержать не успел. Горячим августовским днем примчался в Охов гонец со страшной вестью: за Струменью, в пятидесяти верстах появилось татарское войско. Гонец не знал, большое оно или малое, но движется войско на север солнца, и, неровен час, через день-два могут появиться в Охове свирепые наездники на лохмоногих конях. Пан Тышкевич без промедления собрал пожитки, посадил в телегу семью и уехал под Мир, где был маенток старого Тышкевича.
Поспешный отъезд пана оховские мужики сразу понять не могли. Вскоре принесли весть, что к деревне приближаются татары. Известие это приняли с тревогой, а потом решили, что прошло то время, когда приходили на Белую Русь чужеземцы.
В полудень пошла старуха к колодцу, который был на краю деревни. Вытянула бадью, а налить воду в ведро не успела. Просвистела стрела, и свалилась баба замертво.
21
Провинившемуся разрезали живот, конец кишки прибивали к дереву, а хлопа били кнутом и заставляли ходить вокруг дерева. Отсюда поговорка «вымотать кишки».