– Так сам Нерон не забавлялся, да расскажите же!
– Вы знаете всю историю, сами и рассказывайте, сеньор. У вас смешно получается. Я человек простой, от земли, еле умею подписываться.
Заупрямившись, Мануэл Педро тычет вилкой в гарнир из зелени – его разозлило упоминание о Нероне, он решил, что Тараканчик имеет в виду одного типа из их города, заслужившего эту недоброй памяти кличку: в одной истории с убийством тип этот играл роль шпиона и к тому же был шантажистом и вымогателем.
Тараканчику понятно, что означает угрюмая мина Мануэла Педро, и он не настаивает: боится, что тот выкинет что-нибудь из своего опасного репертуара в самый неожиданный момент, может, даже сегодня, если авейрасский кларет ударит ему в бесшабашную голову.
Но сантаренский доктор не отстает, затем и приехал сюда, чтобы поразвлечься.
– Расскажите же, сеньор Мануэл Педро! Характер народа выявляется в обыденном. На мой взгляд, рибатежанин – не люблю слова «рибатежец»,[19] оно недостаточно сурово для нашего истинного характера, – так вот, рибатежанин сохранил в себе, и даже в удвоенной степени, если угодно, сугубо мужские свойства, присущие нашей породе.
Не говорит – ораторствует, жестикулирует по-актерски, играет при этом пальцами, тонкими и длинными, как щупальца, растопыривает, собирает в щепоть, тычет перстами в воздух, помахивает ими, складывает ладони вместе, поглаживает одну другой, пощелкивает пальцами, перебирает ими в воздухе коротенькими рывками, словно играя на воображаемой гитаре, повисшей над тарелкой с мерланом.
– Порода – это нечто непреходящее, и именно она побуждает рибатежанина повиснуть на холке быка только ради того, чтобы завоевать улыбку женщины, даже если он изобьет ее потом у себя дома; она побуждает его вскочить на неоседланного коня или на коня в парадной сбруе, чтобы помчаться по следу зайца или вдогонку за опасным злодеем; она же побуждает его – ну, не знаю – схватить, например, дубинку и разогнать народ во время ярмарки, пить доброе вино, покуда с ног не свалится, но скверное выплеснуть в лицо тому, кто посмеет ему предложить такую кислятину, в которой и омочить-то губы для него зазорно.
– Вы должны записать то, что говорите, сеньор доктор, – подлизывается Тараканчик, уже захмелевший.
– Предпочитаю записывать то, что другие совершают. В данный момент я составляю нечто вроде «Руководства для истинного рибатежанина» – в духе руководства Триндаде Коэльо.[20] – Он снова поворачивается к Мануэлу Педро. – Потому и прошу вас рассказать мне историю той ночи. В ней есть красота, есть нечто первобытное, подлинное и возвышенное – этакий костер во славу любви и мужественности.
– Вас не вдохновляют эти слова, Мануэл Педро?
– Вы уж простите меня, сеньор доктор, сделайте милость, простите. Все дело не стоит подливочки к тем вот свиным ножкам, что несут на стол. Не говорить нужно, а делать, а сделанное в памяти держать. О сделанном толковать – только вкус отбивать…
– По-моему, история потрясающая, ясно вам?
Землевладелец нервничает, опоражнивает фужер, наполняет снова и снова, высасывает до капли, забыв про наставления Зе Мигела; а тот с председательского места делает другу знак уважить просьбу сеньора доктора, подмигивает ему хитрым глазом, словно уговаривая посодействовать по-мужски в тайной сделке. Тут недосказать, там пропустить, и потек рассказ.
Пупа, настоящее имя коего Алешандре Магно Гедес Сабино,[21] бакалейщик-оптовик, обладатель доходных домов и прескверной репутации, носил генеральские звезды среди, «гладиаторов». Как-то в июле он едет на воды полечить печень, потребление воды – как наружное, так и внутрь – оказывает на него пагубное действие, и он объявляет друзьям, что наконец-то собирается жениться – на одной ученой даме, кончившей геологический факультет и измученной неудачными романами. Собутыльники находят, что новость попахивает бахвальством, знакомятся с невестой и проникаются неприязнью к ней. Свадьба играется по первому разряду, полный парад, мужчины во фраках, дамы в платьях декольте и при перьях, так что Всадники Апокалипсиса после церковного обряда отправили своих супружниц домой, руководствуясь мнением Мануэла Педро, каковой не желал, чтобы жена его якшалась с хористками, потому что все это напоминало ему ревю в парке Майер,[22] момент апофеоза; и, если этих выставленных напоказ прелестей можно отведать, тем лучше, мужчина не из дерева, но жена, данная ему Господом богом, не должна видеть грешные дела, обычные в среде с сомнительными нравами.
Налегают на спиртное, исподтишка дают волю рукам, приходят в возбуждение, но праздник не принимает того оборота, какого просит их разгоряченное воображение, и у них в конце концов возникает чувство, что им недодали. Когда же новобрачные исчезают и «гладиаторы» узнают, что Пупа решил провести свадебную ночь у себя в загородном имении, Мануэл Педро вносит свое предложение, а остальные подхватывают его, ибо не дело это – выставлять друзей на улицу в неположенное время, не зря же «гладиаторы» учредили свои законы, поделом вору и мука.
– Давайте подъедем к Пупиному дому и устроим осаду, пускай вылезет из постели, даже если ученая супружница высматривает, сколько лет его земле…
– И пускай слазит в погреб и угостит нас яичницей-глазуньей…
– И сам пускай с нами поест и наклюкается, как положено, пускай не думает, нахал, что можно таким манером выставлять друзей за дверь.
Распалившись от гнева и от выпивки, компания садится в два автомобиля; приезжают, сигналят, сигналят, поднимают шум, Пупа появляется в испуге, но, завидев их, выплевывает ругательство и захлопывает окно у них перед носом. Жозе Луис хватает камень, швыряет его уверенной рукой и разбивает стекло. Это сигнал к атаке.
Но когда компания уже готова раскокать все стекла, Мануэл Педро снова выступает с гениальным предложением:
– Давайте подожжем дом, как кусты вокруг кроличьей норы. Пупа удрал, словно кролик, но вляпался: мы с ним обойдемся, словно он кролик и есть.
Зе Мигел берет инициативу на себя: выбил дверь сарая, топлива хватает, даже нашелся сухой сосновый сук, и они решают разжечь тут же костер, бросают в кучу даже мебель, обнаруженную в погребе, – все пойдет в дело, чтобы можно было вволю потешиться зрелищем. Один только Жозе Луис Вас Пинто спохватывается и напоминает брату, что надо бы предупредить Пупу: может, он захочет уладить дело по-хорошему и продолжит свадебный пир, на радость всей компании. Братец Мануэл Педро против примирения, но Жозе Луис считает, что предателю надо предоставить возможность загладить оскорбление.
Зе Мигел помогает Жозе Луису забраться на капот одной из машин, и тот формулирует предложение – и честное, и почетное для отступника:
– Пупа! Пупа из Пуп! Либо ты вылезаешь в подштанниках к своим старым и добрым друзьям, чтобы распить вместе бутылочку-другую, либо тебе придется приготовиться к прыжку в окошко!
Но тут зажигается свет, и фигура ученой дамы появляется у того же самого окна, к которому несколько минут назад подходил супруг. Компания притихла.
– Расходитесь по домам, любезные сеньоры! Ваш друг Алешандре умер…
И прежде чем новобрачная успевает объяснить, в каком смысле «умер» Алешандре Магно Гедес Сабино, покойный отныне, ибо события нынешней ночи обрекли его жестокому отмщению «гладиаторов», Антонио Калдас, форкадо-любитель и землевладелец, прерывает разглагольствования геологини:
– Эта баба убила Пупу! Захотела узнать его возраст, а он весь оброс салом и не выдержал – преставился!
– Давай сюда нашего друга! – кричит Зе Мигел, вскарабкавшийся на дерево.
– Хотим видеть Пупу! – подвывает, словно плакальщица, Калдас.
Тут вся компания хором начинает выкликать по слогам прозвище друга:
– Давайте Пу-пу! Давайте Пу-пу!
Струсив, Алешандре Магно хватает охотничье ружье, и в ночной тьме гремят один за другим два выстрела; тут же раскаявшись в содеянном, он прячется во внутренней комнате, куда втаскивает и новобрачную.
19
Уроженец провинции Рибатежо. Сантаренский доктор предпочитает первую форму второй как более «португальскую» и «исконную».
20
Триндаде Коэльо, Жозе Франсиско (1861–1908) – известный португальский писатель и журналист. Доктор намекает на его книгу «Руководство по вопросам политики для гражданина Португалии».
21
Алешандре Магно – Александр Великий (так называли Александра Македонского); в сочетании с вполне распространенной фамилией и прозаической профессией имя это производит комический эффект.