— Да, так может быть, — согласился Мукэчэн и, позвав Пячику, послал донесение: «Если Заксоры покупают ее, сколько мы потребуем». Пришел ответ: «300 рублей царскими деньгами». Совет Заксоров, которому передали требование Гейкеров, ответил: «За такие деньги мы можем купить дочь маньчжурского богдыхана». Услышав этот ответ, Богдан подумал: «Дяди издеваются, большой многочисленный род заставляет маленький род принимать свои условия. Нечестно. Они не хотят признать свою вину».
— Слишком дорого, — сказал Питрос. — Пусть совет Гейкеров лучше подумает.
Совет Гейкеров срезал цену наполовину, но и это было слишком дорого. Цена была сбавлена до восьмидесяти рублей, и вышедшие из терпения Заксоры ответили: «Не забывайте, ваша женщина была горбатая, но могла рожать, а вы требуете, как за кармадян».[69] Гейкеры сбавили до шестидесяти рублей, такова была средняя цена женщины. Заксоры согласились, и Пячика, не чуя ног, побежал в свой табор сообщить радостное известие. Вслед за ним в табор Гейкеров прибежал Хорхой и от имени старейшины Заксоров пригласил Гейкеров в стойбище.
— Вы наши гости, переезжайте в стойбище, — передавал престарелый Турулэн.
А старики дянгианы сидели на своих жестких кабаньих шкурах и мирно беседовали о своих стариковских делах. Им подали чай, и старики совсем позабыли о только что прошедшем суде.
Богдан вышел из дому, яркое солнце ударило ему в глаза, и он зажмурился. Было время чуть больше полудня. На улице громко разговаривали, шутили и смеялись приехавшие со всех концов Амура Заксоры: большая беда миновала, и народ веселился. Богдан вышел на берег, сел на лодку. Шторм утих на Амуре, река была спокойна и тиха.
Возле Богдана пристали три неводника Гейкеров, выбежавшие им навстречу Заксоры обнимались со многими Гейкерами — встретились родственники и друзья. Рядом с Богданом стояли Гара с Пячикой и смеялись, хлопая друг друга по спине.
«Заксоры все же не почувствовали своей вины», — подумал Богдан.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
1 сентября в Читу вошли белочешские и семеновские отряды. Власть в Забайкалье захватил атаман Семенов. 2 сентября в Читу вступили японские войска. 5 сентября Хабаровск был занят отрядом Калмыкова, за ним появились японцы и американцы. После оставления Хабаровска в Николаевске-на-Амуре Советская власть продержалась еще три дня.
Канонерская лодка «Смерч» и отряд Красной гвардии покинул город. А 9 сентября японцы высадили десант в Николаевске. Начался террор, как и в других захваченных районах Дальнего Востока. 16 сентября в Благовещенске состоялся последний прощальный митинг рабочих и краснофлотцев.
«Мы уходим под напором японских штыков, — говорил на митинге большевик Ф. Мухин. — Мы не побеждены. Мы только отступаем в тайгу… Прощайте, товарищи рабочие. Мужайтесь, крепитесь, мы скоро придем».
Наступил новый этап гражданской войны и борьбы против иностранных интервентов, за окончательную победу Советской власти на Дальнем Востоке.
Предстояла тяжелая зима, может быть самая тяжелая из всех пережитых зим. Это знали все охотники и рыбаки. Торговцы не могли выкупать пушнину: у них не было ни муки, ни крупы, ни пороха, ни дроби. Зато на Амуре появилось много спиртоносцев-контрабандистов. В прежние годы их преследовали, карали по законам, ныне им никто не препятствовал.
На рыбацком стане няргинцев они были частые гости, и рыбаки, позабыв о детях, семье, об ожидавшей их тяжелой зиме, продавали им за бесценок рыбу, юколу, пушнину и пили, будто пытались одним духом утолить жажду, мучавшую несколько лет во время запрета продажи водки.
— Одной водкой сыт не будешь, — сказал им однажды Пиапон. — Пока идет кета, надо ловить ее, готовить побольше юколы.
— Ты, Пиапон, всегда умный, а дочери тебя обманули. Ха-ха! — засмеялись пьяные рыбаки.
Пиапон молча отошел. У него горело в груди от обиды на рыбаков, но он не сердился на них, он знал, что рыбаки не от злости бросают ему в лицо эти тяжелые, как свинец, слова, они просто перепились, потеряли разум; когда они бывают трезвы, никто из них ни единым словом не оскорбил его. Может, Пиапон и дурак, слепой и глухой, но разве он стал бы еще умнее, зрячее, если бы в порыве гнева убил родную дочь? В молодости всякое бывает. Молодость — это первый неуверенный шаг в жизнь. Кто не ошибается, делая этот шаг? Мира призналась ему, что хотела сразу же во всем сознаться, но ее отговорили. Пиапон знал, кто ее отговорил, хотя она и не сказала, кто.
Он обнял дочь, поцеловал и сказал укоризненно: