В этот день до позднего вечера не утихал шум и гам в большом доме, не было в стойбище охотника, который не побывал бы в нем, не прощался с Пиапоном и его братьями, с Богданом, все они несли с собой прибереженную на всякий случай водку, которая предназначалась для угощения шаманов, их саванов, которая, может быть, спасла бы от смерти заболевшего. Но охотники без жалости вытаскивали эту водку и шли в большой дом, они шли провожать сородичей на войну. Они впервые в жизни провожали сородичей на войну.
— Соромбори,[74] не плачьте, женщины, — уговаривал их Холгитон. — Люди уходят в большую дорогу, они становятся на тропу солдат. Соромбори, нельзя плакать.
— Вы что, на похоронах?! Куда вы пришли? — кричал Полокто. — Беду накличите, голову оторву!
Молитву священному жбану Пиапон назначил на утро. Был бы жив Баоса, он тоже непременно обратился бы к священному жбану, и все Заксоры всегда будут ему молиться, когда настанут тяжелые времена, когда потребуется Заксорам помощь. Прав дед Пиапон, что привез священный жбан. Когда же молиться жбану, если не сейчас? Заксоры уходят на войну за красных, за свое счастливое будущее, и жбан должен помочь им победить белых и возвратиться домой живыми и невредимыми.
Агоака постелила постель на месте, где спал Баоса, и юноши легли спать. Утром они присутствовали на жертвоприношении, потом палили шерсть свиньи. Богдана позвали в дом. Когда он вошел, все уже было приготовлено к молитве. В углу возле священного жбана и двуликого бурхана горели свечи, на столике дымилась кровь жертвенной свиньи, угощения, водка. Рядом со столиком — жаровня с желтыми углями, в нее бросали багульник, и весь дом окутал приятный дурманящий дым от багульника.
Опять большой дом был переполнен провожающими, и опять охотники пили, ели целый день. А на следующее утро они запрягли упряжки и все выехали в Малмыж провожать лыжный отряд партизан.
Пиапон с Богданом сидели рядом на одной парте.
— Скажи Павлу, я буду поджидать в Мэнгэне, — сказал Пиапон.
— А в Малмыж не заедешь?
— Нет, в Малмыж не заеду.
Больше Пиапон ничего не сказал. Богдан слез с нарт на берегу Малмыжа, а Пиапон с зятем поехал дальше в Мэнгэн.
«Поехал прощаться с Мирой и Пячикой», — подумал Богдан.
Павел Глотов радушно встретил своего помощника и переводчика, сказал, что отряд выйдет из Малмыжа через час, и что перед этим командующий Бойко-Павлов хочет сказать партизанам напутственные слова. Через полчаса партизаны собрались перед штабом. На крыльце штаба стояли партизанские командиры, среди них Бойко-Павлов.
— Товарищи партизаны! Вы уходите освобождать нашу родную землю от белогвардейской нечисти и японских интервентов. Стонет наша земля под их ногами, горят наши села, умирают от их рук наши братья и сестры. Освободим наш Нижний Амур от белогвардейцев и интервентов! Вы уходите на войну, уходите рядом русский и гольд, украинец и белорус. Плечом к плечу будете сражаться. От вашего имени я благодарю охотников, которые помогли партизанам прятать муку, которые заготовили нам кету. От вашего имени я благодарю гольдских женщин за обувь и одежду. Здесь стоят, провожающие вас охотники из соседних стойбищ, они отдали вам свои ружья, отдали много пороха и свинца. Бейте, не щадите белогвардейскую нечисть и интервентов, несите людям всей земли освобождение и счастье. Да здравствует Советская власть! Да здравствует товарищ Ленин! Да здравствует мировая революция!
— Ура! Ура! — ответили партизаны.
Приближалась минута расставания. Женщины потянулись к мужьям, дети к отцам, друзья к друзьям.
— Эй, паря, здорово! — кто-то хлопнул Богдана по плечу. Богдан увидел сияющее лицо хозяина железных нитей Федора Орлова.
— Освободился я, паря, нашли мне замену. Так вместе, значит?
— Надеть лыжи! — скомандовал Глотов.
Отряд встал на лыжи и гуськом двинулся вниз по санной дороге. Лыжники поравнялись с утесом. Богдан оглянулся назад — далеко позади остались провожающие, они стояли на одном и том же месте, и никто будто не собирался уходить.
— Где Пиапон? — спросил Глотов, когда Богдан поравнялся с ним.
— Он нас ждет в Мэнгэне.
— Будем продвигаться ускоренным темпом, так предупреди партизан. Получено сообщение от Тряпицына, он теперь командир, его отряд находится на Нижней Тамбовке, с боями продвигается вниз к Киселевке. Нам надо спешить.
Богдан встал у обочины дороги, пропуская лыжников. Шли бородатые и безбородые, рыжие и черные, кто в ватнике, кто в изодранном полушубке, а кто в солдатской шинели; на голове у одного заячий треух, у другого ватная ушанка. Мимо Богдана шли эти разношерстно одетые люди, суровые и красивые в своей суровости. Подошли нанайские лыжники в серых и черных суконных халатах, перепоясанные ремнями. Молодые охотники-щеголи надели охотничьи шапки с соболиными хвостами на макушке, накидки белые под шапочкой. Никогда охотники в стойбище или в дорогу не надевают эти шапочки, их положено носить только в тайге, на охоте.