— То-то, смотрю я, у тебя японский револьвер на боку. А я, брат, к ним на переговоры отправляюсь. Парламентер я. Слышал такое слово?
— Нет, не слышал. Ты разве командир, чтобы переговоры вести?
— Переговоры от имени штаба фронта может вести каждый боец по поручению командующего. Ясно?
— Не совсем ясно. Почему тогда Тряпицын сам ходил на переговоры?
— Тряпицын? Вот этого, брат, не знаю, меня тогда не было с ним рядом. Ты спроси у него.
— Где он находится?
— Вон там, четвертый дом отсюда, — усмехнулся Орлов и удивился, когда Богдан, не прощаясь, побежал к штабу.
Богдан вошел в штаб, но к командующему его не пустили.
«Раньше все заходили кому нужно было, теперь даже нужные ему документы не передашь», — с обидой подумал Богдан.
На его счастье, от командующего вышел Даниил Мизин.
— Здравствуйте, товарищ Мизин!
— А, Богдан — беженец! — улыбнулся Мизин.
Богдан, быстро вытащив из кармана документы, протянул их Мизину.
— Это мы отобрали у белого офицера и сразу сюда…
Мизин, все еще улыбаясь, развернул бумагу, глаза его выхватили напечатанные крупными буквами «Приказ» и гриф «секретно». Он пробежал мельком по документу и устремился к двери, за которой находился Тряпицын.
Богдан выскочил из штаба, побежал к Орлову и застал его в кошевке: Орлов прощался с друзьями и смеялся.
— Привет, ребятки, передам от вас япошкам!
— Ты посерьезней там говори! — наказывали партизаны.
— Ну, товарищ Сорокин, поехали! — крикнул Орлов и, увидев Богдана, помахал ему рукой. — И от тебя передам привет японцам, только не скажу, что ты их здорово бьешь.
Кошевка тронулась с места, лошадь лениво поскакала по протоптанной тысячами ног дорого. Партизанский парламентер Федор Орлов отправился с письмом штаба Николаевского фронта в город Николаевск. Богдан смотрел вслед кошевке и не знал, что он последний раз видит Федора Орлова.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Лыжный отряд Глотова вышел из Мариинска по-охотничьи затемно. На озере крутила поземка, жестокий мороз с ветром щипал щеки охотников. Многие привычные к ветрам охотники были обцелованы морозом, коричневые пятна клеймом красовались на их щеках, на кончиках носов.
Следы нарт полковника Вица замела поземка, оставила тут и там на затвердевшем желто-коричневом снегу отпечатки собачьих лап и след полозьев нарт. Охотники наклонились над следами, но никто не мог точно подсчитать, сколько нарт в отряде полковника. Только Пиапон был совершенно безучастен ко всему, что творилось вокруг: он думал о Богдане.
Тяжелое и грустное было расставание. Еще когда вечно занятый доктор Харапай после продолжительного разговора — воспоминаний заспешил к своим больным, обмороженным и раненым, Пиапон сказал Богдану:
— Ты не должен покидать нас. Когда охотники идут на медведя, они идут своим родом, когда род идет войной на другой род, никто не покидает своих. Ты не должен покинуть нас, мы идем на охоту на большого и страшного медведя.
К Пиапону тут же подсели Токто, Калпе, Дяпа.
Богдан потупил взгляд и тихо проговорил:
— Мы не на одного медведя идем, их много. Отряд, за которым вы пойдете, еще не самый большой медведь.
— Какой бы он ни был, но ты не должен нас покидать.
— Я хочу повоевать…
— А мы с белыми потягаться на лыжах идем?! — рассердился Калпе.
— Нет, но…
— В снежки с полковником будем играть, — сказал Дяпа.
— Ты один будешь, тебя могут убить, — высказал Токто затаенную тревогу за жизнь Богдана.
— Я не один, в Николаевск много нанай идут.
— Но ты будешь без нас, — сказал Пиапон.
— Оставайся, — сказал с грустью Токто. — Я тебя, как сына, люблю…
Богдан сидел с опущенной головой. Пиапон видел его торпоан,[75] он находился не как у всех на макушке, а правее и ниже к затылку. Пиапон в детстве много раз ворошил волосы отца и всегда удивлялся такому необычному расположению торпоана и, только став взрослым, узнал, что люди с таким торпоаном всегда бывают волевые и упрямые, правда, никто не мог сказать, чего при этом больше — упрямства или воли.
— Ты же знаешь, ты сейчас у всех у нас сердце ногтями царапаешь, — воскликнул Калпе. — А больше всех у деда.
— Вы можете с нами в Николаевск идти, — наконец выдавил из себя Богдан.
— Ты взрослый человек, все понимаешь, — сказал Токто. — Когда одна собака в упряжке потянет в другую сторону, разве она может перетянуть всех остальных?
«Нет, нам его не отговорить», — подумал Пиапон и отошел в сторону, где Глотов беседовал с другими партизанами.