— Что же это такое? Что же это такое? — шептал Пиапон, глядя, как кланяется Американ. Ему хотелось крикнуть: «Что ты делаешь, Американ?! Ты ведь Ходжер, а не Бельды, ты из Мэнгэна, а не из Диппы! Дянгиан, он не Бельды, он Ходжер! Не веришь, спроси у всех, тебе ответят».
Но у Американа никто не потребовал подтверждения, что он на самом деле Бельды, что он из Диппы, а но из какого-нибудь другого стойбища.
«Неужели он из-за одного соболя пошел на такой обман? — в который раз спрашивал Пиапон и не находил ответа. — Сам обманщик и меня заставил обманывать». И он опять почувствовал мучительное жжение в груди, соболь казался тяжелым раскаленным куском железа.
Но вскоре он забыл о своем соболе, его отвлек грозный окрик толстого глашатая.
— Калао![21] — вскричал толстяк худенькому, маленькому, словно подросток, охотнику из стойбища Толгон.
В руке соболиного начальника желтел самый захудалый соболь, точь-в-точь похожий на колонка.
— Калао! — еще грознее повторил толстяк.
Но толгонский охотник все усерднее и усерднее продолжал бить лбом об пол, он будто оглох или сошел с ума. Соболиный начальник переглянулся с градоначальником, выразительно встряхнул короткошерстной шкуркой и после еле заметного кивка старшего бросил шкурку отбивавшему поклоны охотнику.
— Илио! — приказал толстяк, и охотник, словно на пружинах, вскочил на ноги, прихватил соболя и, пятясь, отошел к дверям. Он был весь красный то ли от прилива крови в лицо во время поклонов, то ли от стыда.
Пиапон почувствовал, как начали слабеть ноги.
«Соболь, ах, проклятый соболь! И ты, Американ!»
Перед ним стояли всего два человека, он был весь на виду у дянгианов, не мог спрягаться за спинами других и незаметно исчезнуть со своим позором — крашеным соболем. Его уже подталкивали вперед.
— Иди, иди, смелее.
Пиапон подошел к столу, положил две шкурки соболя и опустился на колени. Он не слышал окриков глашатая, машинально бил поклоны, чтобы только не поднять головы, чтобы только не видели его горящее от стыда лицо. Когда приказали встать, он прежде всего пошарил руками перед собой, так как глаза ничего не видели, их застилал пот, стекавший со лба. Соболя не было на полу. И тут только понял Пиапон, что соболиный начальник принял крашеного соболя.
«Выходит, Американ хитрее китайского соболиного начальника», — подумал он позже.
Закончился прием, градоначальник поднялся с кресла и направился к правым дверям, за ним шли чиновники, заключал шествие знаменосец. В левую дверь вышли китайцы, а солоны прошли мимо охотников. От них приятно пахло хвоей, родной тайгой.
Как только удалились солоны, слуги стали заносить низкие китайские столики, вокруг столиков стелили камышовые циновки, за слугами с подносами в руках появились те же китайцы и солоны, которые стояли с правой и с левой стороны градоначальника.
— Ешьте, пейте, дорогие гости! Вы наши гости, а мы ваши слуги. Ешьте, пейте, — повторяли они на все голоса.
Пиапон чувствовал себя усталым, разбитым, как после погони на лыжах за лосем. Он слишком переволновался. К нему подсел Американ.
— Сплавил? Я же говорил тебе, здесь многие так делают. Мы находимся в большой лисьей и росомашьей норе. Так живи, как они сами живут. Понял?
— Ты по-ихнему живешь, теперь я понял, — устало проговорил Пиапон.
— А ты думал как? Они меня обманывают, я их тоже обманываю, как умею. Так только и можно жить с ними. Ты не можешь так жить, не умеешь и не хочешь, ты слишком честный человек. Я видел, что ты чуть в штаны не наложил перед столом дянгиана.
Пиапон молча опрокинул в рот чашечку горького хамшина, закусил вареной фасолью.
— Вон видишь толгонского охотника, у него не приняли соболя, а он и не стыдится, сидит и пьет со всеми. Думаешь, завтра он другого соболя принесет? Не тут-то было! Завтра он вымажет сажей этого же соболя и принесет соболиному начальнику. Это вы, няргинские, все дураки честные. Холгитон один чего стоит! Четыре соболя отдал задарма из-за какой-то шляпы со знаком старшины рода! Это разве от полноты ума? Да кто такой сейчас халада? Тьфу! Вот он кто. Ты заметил, сам маньчжурский дянгиан удивился, он-то знает, что теперь на Амуре халада не имеет никакой власти, теперь там русские законы. А он четыре соболя отдал! Эх, Холгитон, Холгитон, честолюбивый дурак!