Опять затрещали выстрелы, и оба китайца побежали на эти выстрелы. Пиапон с трудом встал на колени, при каждом движении в затылке возникала невыносимая боль, в глазах темнело от этой боли.
«Встань, Пиапон, встань, — подбадривал сам себя Пиапон. — Вернутся хунхузы, тебе не остаться в живых».
Но встать на ноги Пиапон не мог. Липкая кровь теплой струйкой стекала по шее, за ворот халата и вниз по спине.
— Не жди возвращения хунхузов, иди, ищи товарищей.
Пиапон резким рывком наклонил голову, страшная боль на мгновение парализовала все тело, и он потерял сознание. Пришел в себя от грохота выстрелов, стреляли совсем рядом, пули свистели над самой головой. Потом выстрелы прекратились.
«Сейчас вернутся хунхузы. Сейчас, — подумал Пиапон. — Топором будут рубить или стрелять? — зубы забили тревожную дробь. Пиапон сжал до боли челюсти. — Неужели в такую ясную ночь придется умирать? Не может быть! Не может быть! Есть же на небе эндури, есть же спаситель Ходжер-ама!»[25]
Пиапон поднял лицо к небу, взглянул на тускнеющие с наступлением утренней зари звезды и прошептал:
— Ходжер-ама, эндури-ама, помоги мне, не дай хунхузам погубить меня, вернусь домой, зарежу черную свинью, угощу тебя. Эндури-ама, Ходжер-ама, помоги!
Пиапон внезапно всем телом рванулся вперед и опять потерял сознание.
Небо серело, и звезды одна за другой потухали. Рассветало. Наступал день. Двое хунхузов, вооруженных топорами, возвращались к дереву, где оставили свою жертву.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
По всему великому Амуру, по его братьям-притокам Сунгари и Уссури, Кур и Урми, Анюй и Харпи разбросаны десятки, сотни нанайских стойбищ, одни стойбища насчитывают по три-четыре фанзы, другие — самые крупные — по двадцать, тридцать фанз. Стоят эти стойбища на песчаных релках, окруженные душистой черемухой, дикими яблочками, кустами красной смородины и колючего шиповника. И все они похожи одно на другое, те же глинобитные, покрытые травой, фанзы, амбары на четырех жердяных ножках, сушильни юкол. Только в последние годы начали появляться в больших селениях рубленые дома, они горделиво возвышаются над фанзами, посверкивают стеклянными окнами.
В стойбище Хулусэн не было еще деревянных домов. Здесь жил великий шаман Богдано Заксор. Он только в дни камлания напускал на себя важность, становился недоступным, а в другие дни на охоте или на рыбалке ел со всеми смеете из одного котла, любил пошутить и посмеяться, когда другие шутили. Но он был все же великий шаман, и все почтительно держались от него в стороне, кроме стариков. Вторым уважаемым человеком в Хулусэне был старый Турулэн Заксор, владелец священного жбана счастья. Жбан счастья считался родовой святыней Заксоров. Старейшины, которых было пять человек, имели право хранить жбан у себя, но в последние годы никто из них не воспользовался своим правом и священный жбан оставался в Хулусэне. О чудодейственной силе священного жбана и о великом шамане Богдано шла молва по всему Амуру и его братьям-притокам Сунгари и Уссури, Кур и Урми, Анюю и Харпи: со всех стойбищ летом и зимой приезжали больные, жаждущие исцеления, они привозили с собой жертвенных свиней, петухов, десятки бутылок водки. И стойбище Хулусэн давно сделалось священным местом, куда были устремлены взоры и чаяния всех больных, незрячих, бесплодных, несчастных и неудачливых.
Полокто ни в чем не мог отказать своей жене, красавице Гэйе. Несколько дней она уговаривала его поехать погостить к отцу в стойбище Хулусэн. Наконец он согласился, попрощался с только что приехавшей в гости младшей сестрой Идари и ее мужем Потой и вдвоем с Гэйе выехал в Хулусэн. Дома оставил первую жену Майду и двух сыновей с невесткой.
В Хулусэне, как всегда в летнюю пору, было шумно и весело: все стойбище участвовало в камлании шамана. После окончания камлания поедали жертвенных свиней, выпивали предназначенную эндури и добрым сэвэнам водку.
— О, дети мои, какие у вас длинные ноги, как раз вовремя прибежали, — обнимая приехавших, говорил отец Гэйе Ливэкэн. — Пошли скорее, а то все мясо съедят без нас, всю водку выпьют.
— Опять пьют? — сделал удивленное лицо Полокто, хотя это ему было известно лучше, чем другим.
— А что летом делать в Хулусэне, если не пить водку? — ответил Ливэкэн. — Люди приезжают да приезжают, друг за другом стоят и ждут, когда их черед наступит, чтобы помолиться вашему жбану. Вон смотри, пять лодок приехало, две лодки к шаману, а три лодки помолиться жбану. Сегодня целый день одна лодка молилась, три свиньи привезли, много водки. Вот какая жизнь в Хулусэне! Не то что в других стойбищах! Дармовая водка, лучшие куски жирной свинины! Пошли, пошли быстрее, наверно, уже вторую свинью поедают.