«Э, еще попразднуем», — подумал Полокто.
Все последующие дни он пил беспробудно, не отставали от него и Ливэкэн, Гэйе, Улэкэн. Вечером Полокто еле-еле возвращался домой с Ливэкэном, а чаще оставался ночевать в той фанзе, где выпивал. Он знать не знал, что творила в это время его любимая Гэйе.
На моление в Хулусэн приезжали больные, немощные, но гребцами были молодые в самом соку юноши. И Гэйе не пропускала этих парней, она хоть и пила в компании женщин, но никогда не напивалась, как некоторые молодухи. А по вечерам, как только Полокто засыпал мертвецким сном, бежала на свидания с юношами. Ночь она проводила в обществе юношей. То один, то другой молодой охотник уединялись с ней в прибрежных кустах.
— Что же это твой настоящий мужчина столько дней с тобой не спит? — как-то спросила Улэкэн, которая была осведомлена обо всех похождениях сестры: они делили между собой одних и тех же молодых гребцов.
— Я его жалею, пусть набирается силы, — усмехнулась Гэйе.
— Может, мне его расшевелить?
Гэйе внимательно оглядела сестру и усмехнулась.
— Мы же делим одних и тех же молодых. А его я делю с Майдой. Какая мне разница? Может, мне с сестрой лучше делить, чем с Майдой!..
В эту ночь чуть отрезвевший Полокто был разбужен нежными руками Улэкэн, она щекотала его.
А утром Полокто накрутил на левую руку толстую косу Гэйе и поволок ее полуголую на край нары.
— А-а-а! Отец, отец Ойты, больно! А-а-а! — звериным голосом завопила Гэйе. — Что ты делаешь? За что? Больно, отец Ойты, больно. А-а-а!
Полокто молча поставил ее на ноги и начал бить. Он бил ее по лицу, по голове, по спине — куда опустится его кулак. Белое красивое лицо Гэйе покрылось синяками, кровоподтеками, из носа капала кровь. Это еще больше разъярило Полокто, и он все усерднее продолжал бить. Гэйе уже не кричала, она скулила, как сильно побитая собака, не могла стоять на нотах, но Полокто крепко придерживал ее левой рукой за косу.
— Мапа,[29] что же ты молчишь? Что же ты не заступишься? — теребила мать Гэйе мужа.
— Молчи, не наше дело, — ответил Ливэкэн.
— Как не наше дело? Она наша дочь.
— Ну и что? Наша, да не наша.
Ливэкэн сел на постели, открыл деревянную продолговатую коробку и начал сворачивать табак.
— Наша дочь! Он убьет ее.
— Это его дело, — Ливэкэн закурил трубку.
Полокто теперь бил жену только в спину и в бока. Лицо его ничего не выражало — ни ненависти, ни радости, глаза были тусклы, как бывает у только что проснувшегося пьяницы.
— Со сколькими спала? — наконец прохрипел он.
У Гэйе безжизненно свесилась голова, из носа капля за каплей стекала кровь.
— Со сколькими спала? — ровным голосом повторил Полокто.
— Нет, нет, — простонала Гэйе.
— Аха, нет, — Полокто сильно ударил ее в бок. Женщина только застонала. Полокто поволок ее за косы к очагу и бросил на глиняный пол.
— Заступись, мапа, заступись! — умоляла старуха, дергая мужа за рукав.
— Перестань, говорю, не наше дело, он муж и что хочет, то и делает с женой. Это, может, лучше даже.
Полокто устало сел возле жены, закурил трубку.
— Подними голову, — сказал он. — Я знаю, ты живуча, как росомаха. Подними голову! — повторил он уже громко и резко.
Гэйе застонала, но подняла голову.
— Со сколькими спала?
— Не помню…
— Вспомни.
Гэйе бессильно опустила голову.
— Виновата я, отец Ойты, виновата…
— Раньше надо было думать, сука! Еще меня сестре продаешь! — тут Полокто вскочил на ноги и начал пинать жену, теперь он побледнел, глаза разгорелись, лицо перекосилось от Злости.
— Я тебе что? Что я тебе, чтобы ты меня продала? Старый халат? Шкурка белки? Даже хорошую собаку не продают, а ты меня…
Полокто задыхался от бешенства. Гэйе лежала на полу, как травяной мешок, она даже не стонала.
— Подними-и голову-у!! — истошным голосом закричал Полокто.
Гэйе пошевелилась, попыталась поднять голову, но не смогла, попыталась еще раз.
— Подними-и-и!!
Гэйе подняла голову.
— Смотри, видишь этот нож, — в руке Полокто держал тоненький острый охотничий нож. — Захочу и зарежу тебя.
— Полокто! Полокто! Что ты делаешь?! — старушка сползла с нар, но ее ухватил за халат Ливэкэн.
— Не твое дело, не вмешивайся.
— Отец Ойты, не убивай… виновата я, — прошептала Гэйе, — не убивай только…
— Я тебе не верю.
— Поверь, отец Ойты, последний раз…
Полокто помолчал, будто раздумывал, а на самом деле он внутренне смеялся, глядя на изуродованное лицо жены, и думал: «Теперь выйди с таким лицом на улицу».