Никогда прежде в рубленом доме Пиапона не собиралось столько народу, как сейчас, многим не нашлось места на нарах, на деревянном полу, и они расселись на крыльце, на завалинке.
«Как после похорон», — думал Калпе, глядя на людей.
Полокто впервые зашел к брату, он, хотя и жил почти рядом, очень редко встречался с Пиапоном, обходил его стороной. Теперь он с жадностью разглядывал жилье брата, сравнивал со своим жильем и вынужден был признать, что дом Пиапона лучше его дома.
«Хороший дом оставил жене и детям», — подумал он.
Женщины сидели на корточках возле глиняного очага. Замужняя дочь Пиапона Хэсиктэкэ рыдала, обняв мать за шею, другая, младшая дочь Мира всхлипывала, отвернувшись к стене.
— Сиротки мои, — плакала Дярикта.
— Брат мой любимый, зачем ты ушел, не взглянув на меня, не попрощавшись с братьями и сестрами! — причитала рядом с Дяриктой Агоака.
— Не плачьте, не убивайтесь, — уговаривали их старушки. — Не надо раньше времени хоронить, может, он жив, вы же слышали, что говорил этот мэнгэнский хозяин халико. Может, эндури помог ему, кто знает.
Дярикта вытерла красные глаза кончиком платка и спросила окружавших ее старух:
— Вы много прожили, вы все знаете. Что же мне сейчас делать? Какой обряд исполнить?
Старушки подумали, переглянулись.
— Надо сперва узнать, где он, жив ли, тогда только можно кое-что сделать, — ответила старая Гоана, мать Исоаки.
— Да, да, надо подождать, — закивали другие старушки.
— Лучше всего обратиться к шаману, пусть гэюэнгини,[34] - подсказала одна из них. — Если бы был большой хулусэнский шаман, было бы лучше, да его нет сейчас, уехал на касан. Наш няргинский тоже ничего, но большой шаман лучше разузнал бы.
— Да, да, это верно, — опять согласились старушки.
В дом вошел Холгитон в сопровождении Ганга. Он не мог усидеть дома. Как только убрал привезенное добро в амбар, тут же собрался в дом Пиапона. Ему и Ганге уступили место возле Баосы. Холгитон закурил и молчал, посапывая трубкой. Все ожидали его рассказа о нападении хунхузов. Если бы не скорбь по Пиапону, охотники не против были бы выслушать весь рассказ о поездке в Сан-Син.
Холгитон выкурил половину трубки и не вымолвил ни одного слова. Сидевший с левого бока Баосы Ганга будто невзначай дотронулся до Баосы, встретился с его тяжелым от горя взглядом и прошептал:
— Крепись сердцем. Тяжело на душе, когда уходят от нас молодые, лучше бы нам уйти вместо них. — Потом, помолчав, добавил: — Зря ты мне болезнь сделал, голову не могу повернуть, шея болит.
Баоса отвернулся от него.
«Чего он не начинает?» — зашептались между собой нетерпеливые молодые охотники, поглядывая на Холгитона. Наконец и Баоса не вытерпел:
— Отец Нипо, ты один видел, один был там, мы ждем твоего рассказа. Легче всем вместе вынести страдание, чем одному.
Холгитон не пошевелился.
— Мне тяжело, отец Калпе, рассказывать об этом, — наконец начал он. — Все произошло очень странно. В тот вечер мы остановились в маленькой фанзе, в той фанзе жили старик со старухой, добрые старые люди. Помню, старушка в большом котле сварила уху из свежих сазанов, вкусная уха была. Мы ведь в городе свежей рыбы мало ели, потому набросились на эту уху. На радостях напоили стариков и сами крепко выпили. Я сидел на нарах, рядом со мной Американ, Пиапон. Пиапон весь день простоял за кормовым веслом, устал, он поел уху, немного выпил и уснул тут же. Американ еще смеялся над ним, говорит, силы бережет, к жене едет, а того не знает, что от водки сила. Сколько мы выпили — не знаю, помню, уснул на нарах. Мы не очень беспокоились за вещи, потому что там сидели караульные, потом оказалось — они тоже немного выпили и уснули в лодке, вот их и захватили врасплох хунхузы. В полночь или ближе к утру прямо в окно выстреляли несколько раз. Выстрелили над самым моим ухом, я сразу оглох, ничего не слышу. Чувствую, люди копошатся, бегут, кто в окно, кто в дверь. Я тоже было за ними бежать, да куда там, ноги будто приросли к поду. Я лег на пол. Чувствую, кто-то лежит рядом, ногой пинается. Тут я догадался, люди заползают прятаться под нары. Я тоже полез под нары. Сколько прошло времени, не знаю, но лежал я под нарами долго. Потом чувствую, один выполз из-под нар, другой. Вскоре я один остался. Выглянул я из-под нар, смотрю — дверь настежь открыта, светать стало.
Холгитон выбил пепел из трубки о край нар, начал вновь набивать трубку. Ему подали другую. Он закурил и продолжал рассказ:
— Потом вижу, в дверях появился один, другой человек, кто такие — не разглядеть: еще не совсем рассвело. Думаю, это хунхузы за мной пришли, всех поймали, теперь за мной явились. Что же делать? — думаю, ружья нет, одним ножом что сделаешь? Затаился я, как птенчик под листом. На улице совсем светло. Смотрю в проем двери, вошел охотник с нашей лодки. Что говорят, кто в доме, не знаю, потому что — ничего не слышу. Вижу, одни ноги. Чьи это ноги, наших охотников или хунхузов? Потом слышу, будто где-то далеко-далеко кричат: «Хунхузы ушли, выходите на берег!» Я не поверил, лежу. А голос все громче и громче становится, это слух ко мне возвращался. И услыхал я, что в фанзе разговаривают наши охотники. Тогда я осмелился и выполз из-под нар. Охотники оглядели меня, сказали, чтобы я сходил и вымылся. Я сам знаю, что надо вымыться, ведь под нарами какой только нечисти нет. Вышел я на улицу, а там старушка уже разожгла огонь, варит что-то в котле, будто тут ничего не произошло, будто хунхузы не нападали на нас. Я удивился и пошел умываться. На берегу стоит наш халико, все наше добро на месте, хунхузы не взяли ни щепотки муки. Я еще больше удивился. Думаю, как же так, ведь они напали на нас, чтобы отобрать наше добро! Напугали нас до смерти и ничего не взяли! Я умылся, сменил верхний халат и вернулся в фанзу. Здесь уже много собралось наших. Ищу глазами Пиапона, нигде его нет. Ушли искать, говорят, пяти человек нет. Долго искали, нашли еще двоих, а трое так и исчезли. Я тоже ходил, искал, кричал, но на мой зов никто не откликнулся. Там густые кусты, трава высокая, не просто найти человека.